КОММЕНТАРИЙ:
Смилга демонстрирует Ленину и Радеку своих бойцов. Стрельбы, строевые приемы.
А в конце занятий сто молодых финнов, членов гражданской гвардии «Шюцкор», строем, старательно печатая шаг, идут под знаменем независимой Финляндии.
А Ленин, Радек и Смилга, стоя на холмике, принимают парад.
Смилга суров и сдержан, держит руку у козырька.
КОММЕНТАРИЙ:
Хельсинки (Гельсингфорс).
Парк возле железной дороги. Вечер.
Уютный провинциальный парк. Ленин со Смилгой, Радеком и Эй но Рахья гуляют вдоль железнодорожных путей.
Ленин доволен: башмаки, коньяк, парад в лесу.
Мимо, маня огнями и обдавая ветром, в сторону России проходит поезд.
Ленин в мигающем свете вагонных окон, перекрикивая стук колес:
– А знаете, я ведь созрел! Я готов драться! Эйно, мы едем в Петроград!
Поезд Стокгольм – Петроград.
Вагон. Вечер.
Удивительно, как Бог раскладывает пасьянсы… Именно в этом, проносящемся мимо поезде, возвращается в Петроград Терещенко с компроматом на Ленина.
В купе он и Марго. Адъютант поручик Чистяков, расчищая на столике место для ужина, пытается взять в руки папку с досье.
– Ну, знаете, дорогой Чистяков, это не трогайте. Это я сам!
– говорит Терещенко, убирая папку.
Петроград.
Квартира Терещенко.
Утро.
Терещенко сидит в кресле у кофейного столика, с сигаретой в руке. Точь-в-точь, как на очень известном портрете художника Александра Головина. На диване Рутенберг рассматривает документы.
В дверях возникает мать Терещенко.
Рутенберг почтительно встает.
– Позвольте представить, маман. Петр Моисеевич Рутенберг, – говорит Терещенко, – Моя мать Елизавета Михайловна.
Мать Терещенко меряет Рутенберга взглядом. Кивает. Уходит молча.
– После прочтения этого… – говорит Рутенберг, – нормальный человек не должен был бы уже возвращаться.
– Почему?
– Боюсь, мы опоздали с этими бумагами. Месяца на два! Паралич! В Петрограде вовсю хозяйничает Совет депутатов. Шайка с Троцким во главе. Тысячи митингов. Уже шутка гуляет «При Романовых мы триста лет молчали и работали, теперь будем триста лет говорить и ничего не делать». Какое-то поветрие! Все выступают и говорят, говорят… Причем все без исключения несут полную херню! От Троцкого до последнего солдатского депутата. Нет на них генерала Корнилова!
– Мы можем продемонстрировать бумаги на очередном заседании Совета министров! – предлагает Терещенко.
– Какие министры? Власть правительства распространяется разве что на дворников у Мариинского дворца. А Керенский… Не удивлюсь, если окажется, что он тоже инфицирован немцами. И что, на него тоже могут быть такие же бумаги.
– Следственное управление? Прокуратура?
– Дупель пусто! Импотенция полная!
– В прессу? Сразу в несколько газет!
– Газеты?! – морщится Рутенберг.
– Но не листовки же на стены. Уж очень специфический материал. Транши, договор с Лениным. Всё ведь на немецком языке.
– Армия! Но кто? – бормочет Рутенберг, – Краснов под арестом, генерал Духонин в Могилеве мнется…
– Послушайте, Петр Моисеевич, здесь в Петрограде генерал Лечицкий. Очень авторитетен среди офицеров. Давайте поедем к нему! – предлагает Терещенко.
– Нет. Вы сами. Встречаться с ним должен славянин.
Петроград. Смольный.[54] Штаб.
Комната председателя Петроградского Совета Адольфа Иоффе.
Утро.
Карта города. Торчат флажки, закрашены некоторые участки. Иоффе в бухгалтерских нарукавниках ставит еще один флажок.
Именно он курирует раздачу оружия, демонстрации, создание отрядов Красной Гвардии.
В комнате сидит группа агитаторов, координаторов различных районов Петрограда. Крыленко,[55] Чудновский,[56] Подвойский,[57] Дзержинский,[58] Бонч-Бруевич[59] и другие. Дается разнарядка на день:
