– Ну, во-первых, Мишель, я твой должник. А во-вторых, обрати внимание на уровень моего обслуживания. Кожаная папка «от Тиффани»! А какой бонус прилагаю! Два свинцовых клише. Факсимиле контракта с подписью фигуранта. – Ротшильд весело показывает папку и свинцовые пластины. – Клише такого качества тебе в России не сделать. Можно сразу ставить в набор газетного листа! Ну и, в-третьих, про то, как распорядишься… Чем хуже, тем лучше для основных игроков в этом безумном всемирном казино.
– Чему смеётесь, Эдуард?! – вчитывается в текст Терещенко. – Ведь это страшно своей очевидностью.
– Дело в том, что ты держишь в руках ни много ни мало, а оригинал договора. Да-да! Наш агент испугался, заторопился и не стал делать копию. Просто подхватил сам документ.
– И вы думаете, никто не заметит пропажи?
– Ну, это моя любимая тема. Где особенно педантичны, там самый большой беспорядок! Агент сообщает, что пока никто… Они по-прежнему уверены, что им есть чем держать Ленина на коротком поводке. Ну, а вот эти банковские проводки – это копии. Но если потребуется подтверждение, то банальная аудиторская проверка… Такие огромные суммы спрятать невозможно.
Эдуард говорит и в это время заряжает кинопроектор. Маленькая коробочка с лампой и ручкой, чтобы крутить пленку.
– А я освоил новую специальность! – хвастается Эдуард. – И если меня выгонят из миллиардеров, пойду в киномеханики. Дамы их любят до одури. Профессия будущего. Ну что ты уткнулся в бумаги?! Лучше смотри хронику с полей сражений.
Эдуард крутит ручку кинопроектора. На экране башни линкора. Стреляют сразу десяток орудий. Летят самолётики, падают и взрываются бомбы. Движутся огромные танки. Солдаты бегут в атаку, кричат, широко раскрывая рты. Но звука-то нет. Немой кинематограф.
– Но неужели вам не отвратно?! – Терещенко трясет бумагами. – Это предательство России!
Эдуард смотрит на него. Достает из портмоне сто франков, и фунт стерлингов. Просит у Мишеля российскую ассигнацию:
– Вот эти бумажки имеют национальность. А вот это тяжеленькое нет, – он вынимает из ящика стола брусок золота. – Господи, ну, кому это я рассказываю! Блестящему финансисту! Банкиру! Нет, видно, славянская сущность перевешивает в тебе. Как и во мне – любовь к Франции…
– Может все дело в Парвусе, который Гельфанд?
– Ну, что ты, Мишель. Этот Парвус-Гельфанд клоп, пытавшийся заработать на посредничестве. Подносчик дров в костер. Первыми гибнут именно они. Смотри, – смотри, это испытания нового танка!
На экране британский танк Mark IV пересекает траншею. А вот один из первых кинооператорских изысков: ракурс снизу – огромная гусеница закрывает экран. Танк как бы наваливается на зрителя.
Эдуард выключает проектор, наливает коньяк, присаживается рядом с Терещенко:
– А что если ты, мой друг, забросишь всё это к чертовой матери! Ну, поиграл мальчик в министра. Целых три правительства продержался. Слава Богу, ты выходишь, хоть и с долгами, но не раздетый догола, как бывало, из казино. Неужели тебе не хватило общения с твоими как бы «соотечественниками». Ты человек мира. Ведь это очевидно, что где-то в две недели там, увы, с твоим участием или без, но взорвется. Оставайся. Чтобы не задело осколками. Марго уже здесь. А маму и сестру я выдерну оттуда за три дня.
– Это дело чести, Мэтр. Моей чести.
– Принимаю. Но зачем тащить туда любимую женщину?!
По лестнице сбегает Ги, восьмилетний сын Ротшильда, а за ним хохочущая Марго:
– У вас чудный мальчишка. Он так по-взрослому рассуждает!
– А что если вам, Марго, остаться здесь слушать философствования моего сына, – предлагает Эдуард, – а Мишель съездит на недельку в Петроград и вернется? Уже насовсем.
– Я?! Здесь!? – смеется Марго. – Вы даже не представляете, Эдуард, сколько женщин сразу же запрыгнет к нему в постель. В Петрограде будет стоять очередь на километр.
Хельсинки (Гельсингфорс).
Дом начальника полиции. Вечер.
Свечи. Шампанское в бокалах. За роялем Инесса Арманд[52] играет «Патетическую сонату» Бетховена. Первую часть
За ее спиной мягко, как кот, прохаживается Ленин. И когда в музыке звучит подъем, Ленин подходит сзади и запускает руки в декольте. Одновременно дует на свечу. Темнота.
Хельсинки (Гельсингфорс).
Дом начальника полиции. Двор. Вечер.
Поглядывая на темные окна, сидят и курят трубки Сталин и Эйно.
Хельсинки (Гельсингфорс).
Кафе. Вечер.
За столиком граф Мирбах и Радек.
