Во время альпинистских восхождений в подъездах, лестница за лестницей, с драгоценными заполненными анкетами в тряпичной сумке – самой ценной валютой того лета, – я, конечно, могла ожидать, что встречу кого-то из знакомых. Что из-за какой-нибудь двери выглянет знакомое лицо: сначала заинтересованно, а потом непонимающе уставится на мою сумку с нечетким логотипом фирмы и названием, составленным по советскому образцу, но из международно звучащих частей: «КонсультКоннектПлюс» или что-то в этом роде. Город все-таки не такой большой, район находился недалеко от родительского дома. И все же я оказалась совсем не готова к встрече с орлоносой. К тому, что она совсем не изменилась. Что она совсем изменилась – и таким образом. В быстрых движениях появилась тяжесть, они стали более дергаными. Иногда она сцепляла кисти рук и опускала их на колени. У худого человека тяжесть кроется подо всем видимым, в костях – тонких трубках из материала высокой плотности. Я пыталась вычислить, сколько ей лет. Наверное, моложе мамы? Так казалось тогда, в классе, где она сидела нога на ногу, в черных сапогах с облегающим голенищем и квадратным каблуком. Теперь ее возраст трудно было определить. Я зачем-то стала пытаться вспомнить среднюю продолжительность жизни по стране, для мужчин и для женщин. С конским волосом в теле и без. С мерзкими мешками под глазами и без. С занавесками на окнах и без. Я спросила орлоносую, случается ли ей отклонить входящий звонок, чтобы не платить за соединение, одновременно думая, что, наверное, потому нас и отправляют звонить в двери квартир, а не дают проводить опросы по телефону. Нарушать домашний покой, вторгаться в личное пространство: тогда уже вопросы вроде «кому вы звоните чаще, членам семьи или другим людям?» не кажутся таким грубым нарушением личных границ. Ее сыновья, наверное, уже переехали, и они с мужем решили, что квартира великовата для двоих. Или что они вдвоем – это слишком много для одной квартиры. Может быть, в других комнатах лежали тюки и узлы, стояли коробки. Может быть, они уже многое продали. Может быть, квартира уже продана, и они выручили немало денег. Чего только не купишь на такую кучу деньжищ! Я слышала о людях, которые умудрялись пропивать квартиры, дома, лодки. Вспомнила о знакомой женщине, которая продала свою часть наследства после смерти матери и отправилась в одну южную страну, жила там в замке с магами и астрологами, пока не закончились деньги, потом вернулась домой и вспомнила, что дома-то и нет. Некоторое время она слала письма из психиатрической лечебницы длительного содержания, пару раз я ответила. Потом о ней позаботился взрослый сын, взял жить к себе. В последнем письме она рассказывала, что много читает, целыми днями: берет в библиотеке много-много фэнтези и читает, читает.
Кем же стали сыновья орлоносой, тоже милиционерами? Переехали в другой город или остались здесь? Стала ли она бабушкой? Я собрала свои бумаги, засунула в мешок. Еще раз поблагодарила ее, потом еще раз, на всякий случай, и протянула подарок – вознаграждение за участие. Она взяла фотоальбом из пустых пластиковых кармашков, со светящимся желтым цветком на обложке, и кашлянула. Наверное, до меня донесся запах – или смесь запахов, потому что я вдруг вспомнила, как плыл под ногами пол в те дни, когда я возвращалась из школы и уже в темной, длинной прихожей чувствовала: плитка оставлена не выключенной, спираль в середине раскалилась докрасна. Папин невидящий взгляд. Конский волос в его венах проснулся. На пороге я еще раз сказала спасибо, потом до свидания. «Пока», – ответила она и закрыла за мной дверь.
Лежу на матрасе в твоей комнате, в квартире, которую ты снимаешь вместе с К. Она зарабатывает свою половину квартплаты переводами с французского, но бóльшую часть времени проводит в организации, где детей полулегальных мигрантов учат русскому, чтобы те худо-бедно справлялись с школьными заданиями. Правда, заниматься все больше приходится временными регистрациями, вписками, поиском чиновников, которые могут поставить необходимые печати, блужданием между инстанциями. Вечерами К. играет на укулеле и поет
Или: начинается все пятью годами раньше. Я вижу тебя через окно маршрутки, на велосипеде, в белом даффлкоте, который ты ненавидишь, но другого нет. Из кабины водителя доносится придавленный тенор