На следующий день я стала набирать номер на стационарном телефоне в коридоре интерната. Пыталась встать где-нибудь, где никто не услышит, но провод не дотягивался, так что я вжалась в угол, как будто это могло сделать мои слова неразличимыми. Мужчина в доме – объекте культурного наследия ответил не сразу, и я представляла себе, как гудки катятся вниз по карте, вдоль побережья, километр за километром. Наконец я услышала «алло» и принялась рассказывать, что здесь, на севере, весной и не пахнет, только снег чуть бугристей, чем пару недель назад, тени между сугробами глубже. А как дела у него? Хорошо, просто великолепно, мне повезло, что я застала его дома, ведь он по большей части сидит в большой академической библиотеке и собирает последние наброски к важной квалификационной работе, над которой трудится с прошлого лета. Я рассказала о пятидесятниках, которые совсем как обычные люди. Про слова из Библии на стенах, библиотеку, березы. И еще что мой отец умер. Я спросила, можно ли приехать к нему. Сесть на ночной автобус и ехать вниз по карте, вниз, вниз по побережью. Может быть, в эти выходные, может быть, когда угодно, когда у него есть время? Нет, нельзя, к сожалению, он вот-вот отправится через море, чуть наискосок и вниз, на конференцию, где встречаются для обмена опытом несколько организаций по правам женщин, в том числе и та, в которой занимает ключевую позицию женщина с неистребимого фотопортрета на его письменном столе. «Понимаешь, моя ситуация… – сказал он, – то есть женщина, которую я люблю». Я заплакала и спросила: но, может быть, после? Он ответил мягким тоном: «Понимаешь, мои отношения, это не просто условности». Я хлюпала носом, навзрыд выдыхая слова, хотя слов не было, вырывались одни мычащие звуки. Он засмеялся – похоже, от смущения – и сказал, что это непостижимо: я плачу о нем, а ведь у меня только что умер отец. От этого мягкого смешка хотелось выть и царапать обои. Он положил трубку, а я рухнула на полосатый диван в гостиной интерната, не в силах добраться до своей комнаты, терпеть ее казенные стены. Лежала и сопливила в вышитую подушечку, пока женщина с огненно-рыжими волосами не вышла на цыпочках из своей комнаты, подошла ко мне и стала гладить по спине, повторяя: ты плачь, плачь, – и мне было немного стыдно, как будто я обманула ее.