Я говорю: «Пойдем в комнату». Она отвечает: «Давай сначала их покормим». Это про мальчиков во дворе. Они тянут шеи, стараясь разглядеть нас в окне, за кустом сирени, еще голом. Я достаю чугунную сковородку из духовки, которой почти никогда не пользуемся – слишком много газа уходит. Малгожата наливает подсолнечное масло, я нарезаю сухой черный хлеб полосками в палец толщиной. Она зажигает голубой цветок, я опускаю на него сковороду. Масло мелко кипит вдоль хлебных краев, куски похожи на прямоугольных жуков. Мы посыпаем золотистый хлеб солью, потом открываем окно и бросаем куски мальчикам. Один из них нравился мне прошлым летом. Он показал мне, как подтягиваться на нижней перекладине пожарной лестницы. У меня не получалось, руки слабые. Вместо этого я повисла вниз головой, зацепившись ногами за перекладину. «Тоже неплохо», – сказал он и смотрел, пока его мать не вышла и не ударила с размаху по затылку. Когда они входили в подъезд, он – опустив голову, она громко шипела: «Кто тебя учил под юбки глядеть, а? Когда успел, а?» Потом его не было до конца лета. Не знаю, с кем он играл и где. Сейчас Малгожата бросает жареный хлеб в его разинутый рот, и я бросаю, другому мальчику, поменьше. Их макушки блестят на солнце, и когда гренки заканчиваются, мы кричим: «Вот и все, и все!» И они убегают, размахивая руками, крича по-птичьи, к инженерскому дому.
– Теперь, – говорит Малгожата, – теперь можно пойти в твою комнату, пани, – говорит она, вытирая руки о мамин фартук, который висит у баллона с газом.
Я иду к нашей с мамой комнате, толкаю дверь, сажусь на раскладной диван, Малгожата в кресло. Она старше меня, но ниже ростом. Волосы у нее длиннее, заплетены в две косы, прямой пробор.
– Что сегодня будем делать? – спрашивает она. – Мальчиков накормили, теперь что?
Можно играть в «у каждой девочки должно быть», думаю я.
– Ладно, – отвечает она. – Думать или говорить?
Я могу думать, ты – говорить, думаю я.
– Dobrze, – отвечает она.
Потому что мне нравится слушать твой голос, думаю я. Она делает вид, что не слышит.
Я начинаю: у каждой девочки должно быть два джемпера.
– Чтобы было во что переодеться, когда подмышки станут пахнуть потом, – подхватывает она.
В книге было не так.
– А мы должны говорить точно по книге?
Ну… не то чтоб должны.
– У каждой девочки должно быть две юбки, – продолжает Малгожата.
Ладно.
– И? Ну?
У каждой девочки должно быть…
Ладно… чтобы она могла надеть другую юбку, если… если ей надоест цвет.
– Не увиливай. Ну ладно, я скажу. Чтобы она могла надеть другую, если на одной будет пятно от месячных.
Малгожата, откуда ты знаешь наш язык?
– Выучила.
Зачем?
– Все выучили. Не так уж и трудно для человека с мозгами.
И все хотели учить?
– Нет, конечно. Но что сделано, то сделано. Язык просто так не забудешь. Хотя кое-то можно вытеснить из памяти. Сейчас я, на самом деле, не так много и помню. Мне легче понимать тебя, когда ты думаешь. Потому что думаешь ты не только на своем языке, а на… не знаю. Но понять довольно просто.
Понимаю, думаю я, хоть и не совсем понимаю.
– Тогда и не говори, что понимаешь, – улыбается она.
Я так хочу тебе нравиться.
– Продолжаем, – говорит она, не обращая внимания. – У каждой девочки должна быть пара свободных брюк для гимнастических упражнений.
Чтобы ее тело стало сильным и гибким.
– У каждой девочки должно быть несколько пар носков.
Чтобы ее ноги не пахли плохо.
– У каждой девочки должно быть несколько пар трусов.
Чтобы ее промежность дышала.
– Это уже импровизация.
Ты же сама сказала, что можно не по книге.
– Конечно, можно. Где она, кстати?
Я иду к стеллажу и тянусь за книгой. Я прекрасно знаю, где она стоит. «Книга для девочек», 1979 год. Три года до моего рождения. А Малгожата уже ходила в детский сад.
– Я не ходила в детский сад. Мама сидела дома, пока я не пошла в школу.
Понятно.
– У каждой девочки должно быть нарядное платье.
Чтобы выступить на сцене, чтобы сыграть на скрипке или на пианино, чтобы спеть песню, прочесть стихотворение, сорвать аплодисменты.
– У каждой девочки… – Малгожата листает книгу. – Здесь ничего нет ни про гигиену месячных, ни про мазь для потрескавшихся от сухости губ.
Ни про контрацептивы, ни про номер телефона службы поддержки молодых женщин.
– Ни про телефонного психолога, ни про стоп-суицид.
Ничего ценного нет в этой книге.
– Совершенно ничего. Nic.