Потолок в голове приподнимается. К такому я не была готова, в щели слегка задувает.
– Правда?..
Аня уже не улыбается.
– Да, правда. Я видела тебя в окно…
Она тоже не спала ночью. Значит, может, и она их видела? Как они приземлились?
– …как ты ходила и жевала синий утюжок.
Я смотрю на Ирку, на Алю. Аля просто маленькая и за Аниной спиной, а Ирка смотрит на меня тем же взглядом, что и всегда. Уголки глаз как рыбьи рты.
– Нет!
Но Ирка кивает.
– Можем доказать.
Она наклоняется и заглядывает под качели. Сует руку в темное и достает измятый – точно, совсем изжеванный синий пластмассовый утюжок. Я видела такой в домике, только целый, новый, но никогда не играла с ним, я его даже не трогала, я вообще не люблю играть в маму и папу, я…
– Видишь? Вот, видишь?
Аня не улыбается. У нее такие тонкие губы, маленький рот и большие глаза. Мой рот плывет, расползается, в голове вовсю воет ветер. Я ничего не помню, а у них доказательство. Вот он, жеваный утюжок. Это было ночью, когда инопланетяне сидели на крыше и болтали ногами, как мама сказала, но вдруг она перепутала? Может быть, они были у кровати, с моей стороны? Мама, может, и не проснулась. Вдруг это они заставили меня жевать синий утюжок? Но почему, почему? Чего они от меня хотят? Я хочу протянуть руку к утюжку, а рука не хочет. Смотрю на бабушкин дом, который так далеко, за всей этой травой и финскими качелями, и на крыльце стоит бабушка в черном космическом корабле в мелкий цветочек. Стоит, прислонившись к перилам, и смотрит прочь, в сторону летающей тарелки – залива, хотя его с крыльца не видно.
Я смотрю на Ирку – она ухмыляется. На Аню – она сжимает губы, но я вижу, что она улыбается.
– Мы пошутили, дура. Но ты точно ходишь во сне и ссышь в кровать. И ябедничаешь. «Аня сказала, чтобы я спросила тетю Шуру… Ы-ы-ы…»
Кто это говорит, Ирка или Аня? Голос Иркин, но щурится и морщит лоб Аня, и ее губы выворачиваются наизнанку. Я не знаю, я бегу к дому, в дом, стягиваю сапоги и в кухню мимо мамы, она что-то мелко режет ножом. К собакам: глажу их холодные чугунные спины пальцем и поднимаю крышку с голубем. Заглядываю в отверстие для чернильницы, и там темно, там совершенно темно. Прижимаю глаз к черному сильнее, еще крепче, пока не вижу, как там пляшут звезды.
Оконное стекло толстое от темноты, непрозрачное. Покрывало на диване в кухне жесткое, грубые нити трогают кожу на бедрах, но мне нравится здесь сидеть. Мама меряет давление бабушке в комнате, фотоальбом лежит у меня на коленях. Я переворачиваю страницы медленно, медленно, я не знаю, там ли она, там-там-там ли она, она… там! Светло-серые, почти белые глаза. Двоюродная сестра Ракель. Или дочка двоюродной сестры. Чья-то дочка, это точно. Ракель – это настоящее бабушкино имя. Хотя все называют ее Раиса. Потому что Раиса – это нормальное имя, обычное. А мама, когда мы здесь, называет ее «мама». «Мама, дай я…» Тогда в голове чуть-чуть дует, совсем немножко, потолок поднимается совсем крошечную капельку. Когда мама называет бабушку «мама», она ее дочка, а если она дочка, то, может, она уже не моя мама? На одну секунду, на минуту. Один раз она показала, как делать зеркальный коридор: держишь зеркало перед зеркалом… тогда в голове все закачалось от сильного ветра, я убежала. А кто мама этой девочки с корзиной? Кто велел ей встать и стоять вот так, просто стоять и смотреть, смотреть и не двигаться с места? И какое у нее имя, у нее вообще есть имя? У всех есть имя, и у меня есть, но настоящее ли? Может, у меня тоже есть другое имя – где-то далеко отсюда? Как и у бабушки, раз ее где-то далеко звали Ракель? И кто велел мне называться так, как меня зовут? Мама? А кто моя мама? Где моя мама? Альбом бухает о пол, два больших шага от дивана до комнаты, пол липнет к ногам. Бабушка вздыхает, поднимает голову, закрывает глаза. Ее двойной подбородок вытягивается, натягивается, как простыня на ветру. У нее большой, круглый лоб, как у мамы, и я на секунду замираю, а потом трогаю мамино теплое. Указательный палец тычет, тонет в мягком. «Ш-ш-што-о-о…» – вдыхает она – да, это она, это мама, моя, и рот мой ползет вниз, а лоб вверх.
– Что такое, рыбка ты моя золотая?
И я даю теплому обернуть меня собой.
Я не сплю, но не могу пошевелиться. Только глаза, их я открыла, вижу планки потолка и кусочек окна, в нем – фабрику. А может быть, просто знаю, что она там, тоже спит. И они там, были там, пока я не открыла глаза. Но не у этого окна. Под этим – ревень, наш и не наш, клубника наша и не наша, салат не наш, горошек не наш, там им к окну не подойти. Они с другой стороны – там, куда указывает мой затылок, но между нами стена, точнее две. Хотя, может, они и сквозь стены ходить умеют. Но вряд ли: они же инопланетяне, а не привидения. Ночью я спросила маму: они похожи на нас? Она сказала: конечно, похожи, мы же их и придумали. Но я ничего не придумывала. Я все еще не могу пошевелиться, но, наверное, смогла бы подняться к потолку, скользнуть кружок. Правда, прямо сейчас не хочется. Жду, когда мама проснется – тогда и я проснусь.