Она приходит, только когда больше никого нет дома. Хорошо, что я сохранила упаковку из-под мягкого, белого сыра, неизвестно откуда взявшегося. В ближайших магазинах я такого не видела. Даже в том, где продают воздушный рис и помаду «Париж – Нью-Йорк – Москва». Может быть, сестра где-то достала. Иногда она приносит домой удивительные вещи. Кисловатые зеленые фрукты, которые пахнут нездешним лесом. Ореховые кексики. Мелкие штучки в форме подушечек, которые можно насыпать в молоко и есть ложкой. Может, она и принесла. Но Малгожата никогда не приходит, если сестра не в университете. И никогда не остается. Впервые она вышла из красно-белой клетчатой скатерти на фото, когда в упаковке еще был сыр. Я намазывала белую массу с кислинкой на кусок сухого черного хлеба и жевала. После школы, в большой прохладной кухне, где сладковато пахло газом – как обычно, когда газовый баллон пустел. Вскоре должен был прийти газовщик, сменить. Мужчина в синей спецодежде, приседающий под тяжестью огромного баллона. Лицо, темное от натуги. Вот звонок в дверь, но это не он. Я иду открывать: это сестра, у которой не было сил искать ключ в сумке, пальцы так замерзли. На ней берет, она пахнет свежим воздухом и темной, плотной тканью. Я хватаю ее запястье, подношу ее пальцы ко рту и дышу теплом. Она морщит лоб и решительно высвобождает руку. «Это уже слишком», – говорит она и идет в свою комнату, раздевается там, за своей дверью. Я иду в нашу с мамой и достаю книгу. «У каждой девочки должна быть расческа, чтобы расчесывать волосы. Между зубцами расчески можно положить вату, которая будет впитывать излишки жира кожи головы и стирать с волос пыль». Спустя некоторое время я стучусь к сестре. Теперь мне можно войти к ней и сесть на пуф с литыми ножками. Она полулежит в кровати и подпиливает ногти. Мне можно смотреть сколько угодно. Но я совершаю ошибку. Я говорю: «Ногти следует подпиливать односторонними движениями, тогда край ногтя не будет бахромиться». Сестра еще несколько раз проводит пилкой туда и обратно, потом откладывает ее в сторону. Захлопывает шкатулку с маникюрными принадлежностями. «Спасибо, – говорит она, – можешь идти».
В следующий раз Малгожата приходит, когда на сирени за кухонным окном уже набухли почки. Я не знаю, почему она приходит. И не я решаю когда. Я только знаю: всегда на кухне, всегда в одном и том же месте. Достать вымытую, сложенную упаковку от мягкого белого сыра, развернуть и поставить на стол. Смотреть на фото и не ждать, но растворяться в нем. Исчезнуть и раствориться легко, но и это не гарантирует ее появления. Но иногда это случается – и вот она здесь. Вот сейчас.
Сегодня мы не кормим мальчиков, их нет во дворе. Малгожата чуть не спотыкается о собаку, которая скачет ей навстречу и машет хвостом так, что чуть не ломается пополам.
– Что это за порода? – спрашивает она.
– Беспородная. Помесь, – отвечаю я.
– Это лучше всего. Для собаки. Беспородные реже болеют.
Почему?
– Ну, не знаю. Лучше, когда природа делает все сама, без вмешательства человека. Да ладно, я сочиняю на ходу. А ты веришь всему, что я говорю.
Я очень сильно хочу тебе нравиться, Малгожата.
Мы почти сразу идем в комнату, она только гладит собаку по шоколадно-коричневым, бархатистым ушам и не может придумать, чем еще можно заняться в большой, прохладной, желтой кухне.
– Посмотрим телевизор? – предлагает она.
– Да там ничего интересного.
– А необязательно всегда делать что-то интересное, – говорит Малгожата, вытягивая шею и принимая строгий вид. Ее волосы всегда заплетены одинаково. Сегодня на ней темно-синее платье с белым воротничком. Она как будто нарядилась какой-то другой: опрятной, строгой. А может быть, она такая и есть: как это платье, как косы и прямой пробор, тянущийся по скальпу, как граница. Волосы по обе стороны от белой линии и пограничных столбов: тебе туда, а тебе сюда, так решила расческа, а волоски никто не спрашивал.