Бесплодная смоковница полностью

Дом принадлежал ей одной. Она сказала, что в их культуре это нормально. Верить на слово мне не хотелось, но проверить не было никакой возможности. На вопрос, что она делает в этом городе, она не ответила. Заметила лишь, что нехорошо лезть в дела едва знакомого человека, а знакомого и подавно, если только не хочешь оказать помощь. А помогать мне ей было не в чем.

Она предложила ночлег и угощение и пригласила, если останусь в городе, жить у нее. Я спросил об оплате, она ответила, что денег у нее достаточно, а вот общения не хватает. Что ей нужен собеседник, ну, и если до того дойдет…

Я был оскорблен. Но что-то внутри подсказало: посмотри на все еще раз. Я посмотрел и с сожалением заметил, что моей единственной женщиной была ненавистная и давно забытая недоженушка. За чистоту бороться уже не приходилось, а вот освободиться от страха ущербности… Я принял приглашение. Не подумай, не ради комфорта, даже не ради утех: мне нужно было восполнить белые пятна моего образования, отпустить негатив прошлого, впустить в жизнь новое, выйти за собственные рамки. Будь у меня на сердце в тот момент хоть капля корысти, я бы тут же убрался подальше – из гордости, навязчивой и неподкупной. Но сердце было чисто.

Через несколько дней я бросил работу. Вручил ей все свои деньги. Она повертела их в руках и вернула, мол, сам заслужил, сам и трать. В итоге их украли; потом расскажу почему.

Чудное дело, мы с ней почти не разговаривали. Она вообще предпочитала молчать. Каждый вечер разжигала костер на заднем дворе, мы сидели и смотрели на огонь. Ума не приложу, откуда только у нее столько древесины. И все на ветер без капельки смысла.

– Игра стоит свеч, – сказала она мне.

Я не понял. Причем тут пустое транжирство?

– Понимаешь, мне хватает денег, чтобы доставать дерево и жечь его.

– У тебя что, лишние?

– Да нет. Но именно на костер хватает.

– Можно же на что-то другое тратить. Что-то… полезное!

– Говорит мне бедняк, привыкший выпрашивать милостыню, – засмеялась она. – А мне казалось, ты как никто иной понимаешь, какая это все фикция.

– Что – фикция?

– Деньги.

Но я не понимал.

– Знаешь, я как-то спросила себя, будь у меня бесконечное количество этих монеток, что бы я делала… И знаешь что? Я бы жгла костер каждый вечер, когда загораются звезды!

– Бесконечно много… Ну, если бесконечно, то может быть, может. Но их не бесконечно же у тебя?

– Нет. Но я могу позволить себе исполнить свою мечту, понимаешь? Это же так красиво!

– А ты не боишься, что все однажды закончится?

– Оно все равно закончится. Это известно и совершенно достоверно. Неизвестно лишь, что закончится раньше: мои деньги или я сама? Не знаю, кстати, что хуже… или лучше. Нет, лучше, определенно, лучше!

– А если тебя ограбят? Завтра же?

– Пока не ограбили. Да гори оно все огнем, – ответила она и бросила еще одно полешко.

Она экзальтированно смотрела на пламя, наслаждаясь и пытаясь с его помощью что-то потушить, а оно не утихало. Боль – да, она бежала от боли. Похожая на огонь: неприкаянная, горячая, расточающая само себя в атмосферу – я не мог понять. И она объяснила; это было единственное, что она действительно мне объяснила

– Мы не свободны. Мы навязаны сами себе. Это темница каждого: привычки и свойства души, мысли, чувства, реакции, желания, мечты, вера. Мы выбираем лишь то, что делать, но не выбираем, кем быть. По-настоящему не выбираем, потому что то, что совершает выбор, само по себе не является предметом выбора. Я хочу завоевать себя, научиться стирать часть личности и переписывать заново. Мой учитель сказал, что сперва нужно себя познать: идти внутрь и пристально смотреть, чтобы ничего не упустить. А для этого дать себе волю и позволить случиться всему, что вырвется наружу. «Ты проснешься в аду, – сказал мне он. – И этим адом ты будешь». И нужно идти дальше, как бы ни было мерзко и ничтожно, принять тьму, когда не останется путеводных нитей и надежд. Тогда, может быть, внутри себя обнаружишь свет. Вот я и делаю, что хочу. Пью вино и жгу костры: ничего больше не хочется. Бессмысленно, да, на твой взгляд?

– Не знаю. Кажется, смысл какой-то есть, но сложный.

– Стрёмный, – подсказала она и засмеялась.

Тьма? Я не видел тьмы в ней. Она была странной, но доброй. Или тьму она творила лишь сама над собой? Часть меня что-то уловила, но все остальное завидовало ее беззаботности и легкомыслию. Правда, я понимал, что свобода – это внешнее. Цепи были внутри.

– И сколько еще ты будешь жить так? – спросил я.

– Пока не надоест. Пока не захочу изменений. Ну, или пока боги не впрягут меня в историю, из которой я не смогу выбраться, так что придется вступать в игру по чужим правилам.

– Думаешь, Он покарает тебя?