У греков есть легенда о герое, который отправился на войну, зная, что погибнет. Он имел возможность остаться в стороне и прожить долгую простую жизнь или обрести славу и умереть. Он выбрал второе, то же самое выбирал и я. И дело тут не в почестях и памяти, а в пути – в его необычайности… Мой путь был самобытным, я знаю это. Бессмысленным, как и почти все в жизни. Но от него веяло легендарностью, и от этого привкуса я не мог отказаться. И, если отбросить высокую мораль, смысл всегда был не в благородных стремлениях, а в страсти: я горел принадлежавшими мне перипетиями путешествия, рукой случайности (продолжение меня самого), невостребованными ресурсами души, которые скромно именуются «предсказанная судьбы». Я избрал путь СЕБЯ, решил вычерпать этот источник по полной. И в то же время выбора никогда не существовало. Да-да, мой путь один, всего один, брат, мне выбора, по счастью, не дано! И я нуждался в свершении собственного предназначения так, как не нуждался ни в чем. Я был зависим, был взмолившейся о бенефисе к кукловоду марионеткой.
И это были сладкие мысли. Помнишь, я говорил, что роскошь – суметь пожить в собственной голове, где встречаешь лишь себя? Я вновь наслаждался своей сущностью и всем, что было в ней, включая мой путь, мои слова и поступки, мое проклятие и искупление, мои молитвы и отречения – всю мою жизнь. Я узнавал себя, как старого знакомого…
Но я был на людной площади, и передо мной все еще стояла цель в мире других. Нависла необходимость, и жил страх. Я был
И я пошел опять спрашивать про записку, рассказывать про садовников. Стало жарко, этот день накалил все до предела. Никакого сочувствия не может быть между людьми, когда они потеряли себя в буре. А буря настала. Может, солнце взрывалось, может, Господь карал Свой народ за что-то, но это почувствовали все. Близость жесткого конца, который напомнил бы нам, до чего же мы все ничтожны.
Нет-нет, стой. Ты мне сейчас скажешь, что никто ничего особенного не ощущал. Да, все верно. Люди просто стали грубы и жестоки – гораздо сильнее, чем обычно. И каждый был уверен, что вот ИМЕННО ЕГО СЕГОДНЯ ДОПЕКЛИ. Но если чуть приподняться надо всем этим безумием, ты бы нашел кое-что общее. Не предзнаменование, а надорванность. Не случайное массовое остервенение, а общее предвкушении смерти, символической или настоящей. Агония обреченных, ненависть казнимых друг к другу. Настал день конца. И я, вместе с остальными, горячился в пошлых неприязненностях и клял ЭТОТ ИСПОРЧЕННЫЙ ДЕНЬ. Я проклинал ТОРМОЗНУТЫХ РОТОЗЕЕВ, которые ВСТАЛИ ГДЕ НИ ПОПАДЯ и ПРОХОДУ НЕ ДАВАЛИ.
Когда завелся, тяжело остановиться. Особенно если веришь, что ПОВОД ЗАВЕСТИСЬ ЕСТЬ ИМЕННО У ТЕБЯ И ВОТ ПРЯМО СЕЙЧАС.
Я осуждал весь миропорядок, который обернулся чистым хаосом. Нет, грязным! ГРЯЗНЫМ, ВЗМЫЛЕННЫМ, ВОНЮЧИМ ХАОСОМ, В КОТОРОМ НА ВСЕ ПОСТАВИЛИ КРЕСТ.
А потом земля задрожала.
Я наблюдал за женщиной из благородных, которая ходила от лавки к лавке и присматривалась к товарам – чисто чтобы занять себя. Пленительно красивая и задумчивая, но ее глаза ни на что не смотрели. Ловили ускользающие образы проплывающих предметов и людей, и ничто не останавливало ее взгляд надолго. Она плачет без слез, понял я. Нет, не понял, узнал в ней то, что нередко чувствовал сам. Только в ней была еще тревога о ком-то. Откуда я это взял? Не ведаю.
Когда земля задрожала, женщина стояла в тени, прислонившись к стене. Сверху стали вылетать камни, один за другим. Я вздохнул, чтобы перебросить ей слово сквозь толпу и дрожь тверди, но в пару секунд злополучный кирпич раздробил ей плечо. Она упала и закричала. Еще несколько камней пали рядом, потом целый склеенный ком вмял ее ноги в площадь. Ей остались голова, корпус, одна рука и толика сознания, которое очень быстро истекло вместе с криком и кровью. Она умерла за несколько секунд. И я понял, что началось непоправимое.
Что делать, когда крушится мир? Помогать людям – решил я. Только так можно не стать жертвой, не потонуть в собственной панике. Спасение к том, чтобы быть нужным. В мыслях проигрались несколько сюжетов: как я хватаю и уношу из-под летящих камней ребенка, еще не слишком смышленого, чтобы спасти себя самому. Как я слышу чей-то крик о помощи, и протягиваю руку, и вытаскиваю живого человека из-под завала, да так, чтобы дотащить его до безопасного места…
