Бесприданница полностью

ИВАН ИВАНОВИЧ ГОРОДУЛИН,

молодой, важный господин.

ГЛУМОВ.

ГЛУМОВА.

ЧЕЛОВЕК МАМАЕВА.

Зала; одна дверь входная, две по сторонам.

М а м а е в и К р у т и ц к и й выходят из боковой двери.

М а м а е в. Да, мы куда-то идем, куда-то ведут нас; но ни мы не знаем куда, ни те, которые ведут нас. И чем все это кончится?

К р у т и ц к и й. Я, знаете ли, смотрю на все это как на легкомысленную пробу и особенно дурного ничего не вижу. Наш век – век по преимуществу легкомысленный. Все молодо, неопытно, дай то попробую, другое попробую, то переделаю, другое переменю. Переменять легко. Вот возьму да поставлю всю мебель вверх ногами, вот и перемена. Но где же, я вас спрашиваю, вековая мудрость, вековая опытность, которая поставила мебель именно на ноги? Вот стоит стол на четырех ножках, и хорошо стоит, крепко?

М а м а е в. Крепко.

К р у т и ц к и й. Солидно?

М а м а е в. Солидно.

К р у т и ц к и й. Дай попробую поставить его вверх ногами. Ну и поставили.

М а м а е в (махнув рукой). Поставили.

К р у т и ц к и й. Вот и увидят.

М а м а е в. Увидят ли, увидят ли?

К р у т и ц к и й. Что вы мне говорите! Странное дело! Ну, а не увидят, так укажут, есть же люди.

М а м а е в. Есть, есть. Как не быть! Я вам скажу, и очень есть, да не слушают, не слушают. Вот в чем вся беда: умных людей, нас, не слушают.

К р у т и ц к и й. Мы сами виноваты: не умеем говорить, не умеем заявлять своих мнений. Кто пишет? Кто кричит? Мальчишки. А мы молчим да жалуемся, что нас не слушают. Писать надо, писать – больше писать.

М а м а е в. Легко сказать: писать! На это нужен навык, нужна какая-то сноровка. Конечно, это вздор, но все-таки нужно. Вот я! Говорить я хоть до завтра, а примись писать, и Бог знает что выходит. А ведь не дурак, кажется. Да вот и вы. Ну как вам писать!

К р у т и ц к и й. Нет, про меня вы не говорите! Я пишу, я пишу, я много пишу.

М а м а е в. Да? Вы пишете? Не знал. Но ведь не от всякого же можно этого требовать.

К р у т и ц к и й. Прошло время, любезнейший Нил Федосеич, прошло время. Коли хочешь приносить пользу, умей владеть пером.

М а м а е в. Не всякому дано.

К р у т и ц к и й. Да, вот кстати. Нет ли у вас на примете молодого человека, поскромнее и образованного, конечно, чтобы мог свободно излагать на бумаге разные там мысли, прожекты, ну и прочее.

М а м а е в. Есть, есть именно такой.

К р у т и ц к и й. Он не болтун, не из нынешних зубоскалов?

М а м а е в. Ни-ни-ни! Только прикажите, будет нем как рыба.

К р у т и ц к и й. Вот видите ли, у меня написан очень серьезный прожект, или записка, как хотите назовите, но ведь вы сами знаете, я человек старого образования…

М а м а е в. Крепче было, крепче было.

К р у т и ц к и й. Я с вами согласен. Излагаю я стилем старым, как бы вам сказать? Ну, близким к стилю великого Ломоносова.

М а м а е в. Старый стиль сильнее был. Куда! Далеко нынче.

К р у т и ц к и й. Я согласен; но все-таки, как хотите, в настоящее время писать стилем Ломоносова или Сумарокова, ведь, пожалуй, засмеют. Так вот, может ли он дать моему труду, как это говорится? Да, литературную отделку.

М а м а е в. Может, может, может.

К р у т и ц к и й. Ну, я заплачу ему тем, что следует.

М а м а е в. Обидите – за счастье почтет!

К р у т и ц к и й. Ну вот! С какой же стати я буду одолжаться! А кто он?

М а м а е в. Племянник, племянничек, да-с.

К р у т и ц к и й. Так скажите ему, чтобы зашел как-нибудь пораньше, часу в восьмом.

М а м а е в. Хорошо, хорошо. Будьте покойны.

К р у т и ц к и й. Да скажите, чтобы ни-ни! Я не хочу, чтобы до поры до времени был разговор, это ослабляет впечатление.

М а м а е в. Господи! Да понимаю. Внушу, внушу.

К р у т и ц к и й. Прощайте!

М а м а е в. Я сам с ним завтра же заеду к вам.

К р у т и ц к и й. Милости просим. (Уходит, Мамаев его провожает.)

Выходят К л е о п а т р а Л ь в о в н а и Г л у м о в а.

Мамаева и Глумова.

Мамаева. Молод, хорош собой, образован, мил! Ах!

Г л у м о в а. И при всем при этом он мог погибнуть в безвестности, Клеопатра Львовна.

М а м а е в а. А кто ж ему велел быть в безвестности! Уж довольно и того, что он молод и хорош собою.

Г л у м о в а. Коли нет родства хорошего или знакомства, где людей-то увидишь? Где протекцию найдешь?

М а м а е в а. Ему не надо было убегать общества; мы бы его заметили, непременно заметили.

Г л у м о в а. Чтобы заметным-то быть, нужно ум большой; а людям обыкновенным трудно, ох как трудно!