– Ты чего? – хрипло, с надрывом. Понимаю, что он сейчас не в себе и страх вдруг сковывает – не шевельнуться.
– А как ты думаешь? – улыбается в своём стиле, дерзко, нахально.
Берёт меня за подбородок второй рукой и приподняв моё лицо, склоняется к губам. Сглатывает, словно еле сдерживается. А я умоляю высшие силы продлить его шизу и пусть он сейчас хоть трижды пьян и не соображает, что делает, мне плевать. Я не стану его останавливать. Потому что не хочу, чтобы останавливался.
– Может мне тебя трахнуть, а? – от его голоса трусы тут же промокают насквозь и я хочу закричать ему в лицо, что, да, я согласна. Согласна на всё, что бы он не предложил. – А Медведю потом скажешь, что нечаянно вышло. На выпускном, к примеру. Вы ж, бабы, умеете красиво мозги пудрить.
Я отшатнулась, как от удара.
Как он может? Вот так вот почти в любви признаться и вдруг тут же с небес сбросить на землю? Больно. Ужасно больно от его слов и действий.
– Отпусти! – нахожу в себе силы, чтобы заупрямиться, пытаюсь оттолкнуть, но Басмач уже не соображает, что делает.
Опрокидывает меня на диван, нависает сверху.
– Не смей мне перечить! – рычит в губы и впивается в них диким поцелуем.
Пыталась его оттолкнуть и даже слегка царапнула по руке, но что ему мои потуги жалкие? Он даже не замечал моего сопротивления, словно мошка мелкая под ним барахтается. А я боролась не столько с ним, сколько с собой. С той больной девочкой, маленькой, глупой беспризорницей, что возомнила о себе хрен знает что и считает Басмачева своим по праву. По праву, которое сама себе дала. Она была готова сдаться ему без боя. Она хотела видеть его победу, чувствовать её. Быть поражённой хотела.
Миша схватил меня за запястья, пока губами терзал мои губы, кусал их, сминал. Так жадно и горячо, что я задыхалась. От тяжести его тела не могла пошевелиться и только жалобно постанывала, умоляя отпустить в перерывах между поцелуями. А он рычал мне в лицо, что я его. Что сделает меня своей и плевать он хотел на Медведя.
Резко, немного больно стаскивал с меня одежду, а я задыхалась от противоречивых чувств. Хотела его и боялась одновременно. Просила остановиться и обнимала впиваясь в его твёрдую кожу ногтями.
И вдруг всё прекратилось. Он отпрянул, оставляя меня одну, замерзать и гореть в этом диком пламени.
– Ты что? – пошевелила пересохшими губами.
– Бля… – он схватился за голову, резко поднялся с дивана. – Какого хрена? – спросил явно не у меня и быстрыми шагами пошёл на кухню.
Там в холодильнике стояла бутылка коньяка, которую он откупорил и пришёл с ней обратно.
– Ничего не было, поняла? – рыкнул на меня, отпил прямо с горла и поставил бутылку на журнальный столик. Громко, раздражённо. – Поняла меня?
А в глазах огонь горит, что говорит о его чувствах и ощущениях сейчас ничем не хуже, чем стояк, которого даже грубая ткань джинсов не скрывает.
Внезапно я почувствовала вкус власти. Не тот жалкий триумф, когда какой-нибудь ущемленный коммерс отстёгивал нам с Черепом пачки бабла. А самый настоящий, насыщенный вкус, немного горьковат, от того, кто, наконец, обратил на меня внимание, но тем и сладок.
Усмехнулась. Хитро, коварно. Хоть и потряхивало ещё от его откровенных прикосновений, и горели губы от поцелуев, и лицо пылало от его жёсткой щетины.
– Чего не было? Того, что ты ревнуешь не было? Или того, что ты хочешь меня? – едко, с насмешкой.
Скорее всего, я пожалею об этом… Но так невероятно сладка моя маленькая месть. За всё то время, что я сходила по нему с ума, а он лишь делал вид, что меня не существует. За то, что Бероеву меня отдаёт своими же руками. А теперь дрожат они, руки его… От желания ко мне дрожат. Как давно он хочет меня? Как сильно? Как удавалось всё это скрывать столько времени?
И горячей волной эйфории меня уносит куда-то за пределы сознания. Словно с ума сошла или под дозой героина.
– Заткнись! – рявкает на меня, часто дыша и снова хватает бутылку. – Не было ничего и быть не могло!
– Можешь убеждать себя сколько хочешь, – фыркнула, побеждённо улыбаясь. – Только от этого не станет легче.
Он диким зверем ко мне приближается, тихо, но быстро. Хватает за волосы и дёргает на себя.
– Я сказал, ничего не было, – каждое слово отрывисто, зло и опасно тихо. – Ты меня услышала?
– Да, – не перестаю улыбаться, ведь мы оба понимаем, что он проиграл.
Показал мне то, что у него внутри. Оно живёт в нём, пожирает его всё время, каждый день, каждую минуту. Как меня. Это заразная болезнь. Вирус, что истязает душу. И пути обратно нет. Мы знаем это.
– Вот и отлично, – отпускает меня и, отхлебнув из бутылки, впихивает мне её в руки. – Спокойной ночи.
Басмач уходит, громко хлопнув дверью, а я начинаю смеяться. Тихо, громче, ещё громче. А через минуту хохочу, как ненормальная.
Теперь мне не больно. Теперь мне хорошо. Потому что он чувствует то же самое, что и я. Потому что горит в том же огне и корчится от жутких ожогов вместе со мной. И что бы он не говорил, я почувствовала это, заглянула за ту ширму равнодушия, которой он закрывается, прячется от всех.
