Когда Кидан закрывала глаза, ее тело было чем-то придавлено. Она окоченела, в лицо ей светила луна. Она лежала на мягкой земле, которая тянула к ней пепельные пальцы, пытаясь уволочь в свое теплое лоно. Земля обещала возрождение, вторую жизнь, Кидан нужно было лишь поддаться, углубиться в нее. Кровоточащие легкие девушки перестали работать.
Врата смерти были украшены свежим розмарином, как садик Мамы Аноэт. Слышался какой-то раздражающий звук, слабый, как у крыльев бабочки, но нарастающий, пульсирующий, как сердцебиение, потом громкий, как барабан из львиной шкуры. Это было предупреждение. Кто-то звал Кидан обратно на поверхность. Она не видела, кто это или что, и видеть особо не хотела. Она подошла к своему концу.
Но нечто неведомое выбивало бешеный ритм, словно подгоняемое самим дьяволом. Против воли Кидан оно звало ее обратно, прочь от розмариновых врат и наверх, к небу, стуча без остановки. Оно прокралось в тело Кидан и билось, как второе сердце.
Кидан открыла глаза. Лицо ей заслоняла фигура. Очертания нахмурившего брови Сузеньоса расплывались, как на рашкульных рисунках Юсефа.
– Я мог бы поклясться, что у тебя сердце остановилось, – прошептал он, убирая свое окровавленное запястье от губ Кидан.
Кровь Сузеньоса собралась у Кидан под языком, она ощущала ее вкус. Хотелось спросить, какого черта он здесь делает, да язык не ворочался. Ни руки, ни ноги не слушались.
– Тише, Кидан. Разговаривать не нужно. Твои глаза достаточно красноречивы.
Сузеньос пошарил у себя за спиной – на заднем плане, устланном пылью и мерцающими огнями.
Когда Кидан снова поднялась от врат смерти к небу, сильные пальцы Сузеньоса скользнули под изгиб ее шеи.
– Нет, глаза не закрывай! – велел Сузеньос. – Пересчитывай мои промахи, составляй план мести, придумывай идеальный способ меня убить. Только держи глаза открытыми.
Держать глаза открытыми было сложно. Ресницы, усыпанные тяжелым снегом, требовали, чтобы веки сомкнулись. Но каждый раз, когда Кидан пыталась уйти от Сузеньоса, он возвращал ее к себе ароматом насилия. Сулить любовь и тихие нежности не было нужды. Ни тому, ни другой ни капли тех слабостей иметь не позволялось. Но, возможно, их души создавались, чтобы вечно быть вместе. В преданности, в поклонении, в тяге к жестокости.
На курсе мифологии и современности Кидан писала реферат об одиноком боге-эгоисте. Чтобы украсить свои пустые небеса, он разыскивал на земле чистейшие сердца, сиявшие, как звезды, и собирал их в карманы. Злых и бесчестных он оставлял гнить на земле. Дабы они никогда не попали к нему на небеса, он даровал им по три жизни вместо одной, ибо смерть была единственным способом вырваться из того мира. Неуязвимые для смерти люди выживали, совершая немыслимые деяния, и сеяли ужас среди невинных. В реферате Кидан рассказывала о стойкости зла, о его способности выживать.
Пожалуй, Тэмол Аджтаф стал бы куда лучшим предметом исследований. Смятые легкие, сломанная ключица, травма головы. Тэмол выжил.
Точнее, фактически выжил. Из-за невыносимой боли Тэмола ввели в кому, но все надеялись, что кровь дранаиков постепенно сделает свое дело и в итоге он поправится.
Они оба лежали в укслейской больнице Роджитов. Тело Кидан болело, как помятый фрукт, но восстанавливалось. Той ночью она потеряла сознание. Медсестры несколько раз говорили Кидан, как сильно ей повезло. Кидан же считала себя невезучей.
– Нам нужно поговорить с Юсефом. – Кидан стояла рядом со Слен на кладбище. – Враг у нас общий. Поэтому нам нужно рассказать друг другу все.
С тех пор как Слен узнала, что Тита убили, она сторонилась Кидан, игнорируя ее звонки.
– Признаться Юсефу?! – воскликнула Слен, не веря собственным ушам. – Нет.
Девушки стояли на кладбище, пока проснувшееся солнце не село за тучу, перестав ласкать лучами кожу, а их тени не удлинились. Могила Рамин Аджтаф утопала в свежих цветах. Кидан пришла сюда специально, чтобы Слен не уклонилась от встречи.
– Слен, я думала о том, почему не испытываю к тебе ненависти. Несколько дней после того, как ты сказала мне правду, я ждала, что почувствую гнев, отвращение – хоть что-нибудь. Ты как никто другой заслуживаешь моей ненависти за то, что сделала с Рамин.
Накануне вечером Кидан провела один из своих тайных ритуалов. Она вытащила «Даму в синем», пересеченную двумя ужасными линиями запекшейся крови Руфиала, и намотала на пальцы шарф Рамин, вдыхая персиковый парфюм девушки. Она должна была уничтожить эти трофеи, но не могла. Рядом с портретом Кидан положила браслет Мамы Аноэт, гадая, действительно ли эти вещи – часть одной коллекции. Кидан растворилась в насилии, которое их объединяло.
Это Сузеньос раскрыл ей глаза. Заставил увидеть предательское умиротворение, которое несет насилие. Увидеть путь вперед.
– Я хочу ненавидеть тебя, Слен.
Внимание Слен переключилось на эпитафию: «Смерть еще не конец».
– Так почему не ненавидишь?
Кидан вздохнула с безысходностью:
