– Моя грустнейшая Роана совсем не боится смерти? Долгожданную правду ты узнала. Теперь иди и выверни свои запястья перед Нефрази. Они их тебе прокусят. – Сузеньос приник влажными губами к венам на запястье у Кидан, чуть выше браслета из бабочек. Губы обжигали, как черная молния. – Я этого делать не буду. – С этими пугающими словами Сузеньос безвольно повесил голову, будто теряя сознание.
Кидан машинально прижала его к себе, баюкая, потом отшатнулась.
Кидан наблюдала, как спит ее вампир. Густые ресницы касались неподвижного лица. Чистоту шоколадной кожи она могла сравнить лишь с питьевой водой, наливаемой в стакан.
Сузеньос оказался у врат смерти, и она уже представляла свою жизнь без него. Она найдет артефакт, где бы его ни спрятали, и спасет сестру. Кидан нужно было лишь, чтобы он спал, чтобы его сердце колотилось медленнее, отбивая предсмертный ритм.
Тем не менее она сидела на ковре, положив пистолет рядом, и наблюдала, как поднимается и опускается его ослабевшая грудь. Ощущения были не как от «Дамы в синем» или от шарфа Рамин. Те артефакты притягивали ее шоком неожиданной трагедии. А эта сцена смерти была предсказуема, даже предначертана, пожалуй, даже больше, чем ее собственная. И терзала Кидан не меньше.
Это была не любовь. Кидан не рассчитывала полюбить Сузеньоса. Такой любви этому миру не вынести. Зато существовало зерно чего-то иного, искореженная нить, соединяющая их черные сердца, разорвать которую Кидан не удавалось.
Кидан ощупала поцелованное запястье, убедилась, что грудь Сузеньоса поднимается и опускается. Ее взгляд скользнул к стопке бумаг и ручке. Сузеньос обмолвился, что писал ей… письмо. Кидан оцепенело встала, взяла письмо и прочла написанное аккуратным почерком:
Кидан смотрела на слова – перед глазами плыло, эмоции сплетались в грусть, злобу и чувство вины. Пальцы уже согнули края письма, чтобы порвать его, нарушить ужасающую связь между ними, которую оно укрепляло. Но Кидан мешкала. Она плотно сомкнула губы, веля слезам отступить. Строки дышали нежностью и заботой, и было ли дело в красоте почерка или в чистоте его помыслов, но ничего подобного ей прежде не доводилось видеть. Ей никогда не встречались желающие, чтобы она просто жила. Ненавидя себя, Кидан сложила письмо квадратиком и спряла в задний карман.
В этот самый момент парадная дверь слетела с петель, и Кидан подскочила. Она моргнуть не успела, а Тадж уже схватил ее за шкирку и прижал к стене.
– Пожалуйста, скажи, что Йос не умер. – Светло-карие глаза Таджа горели, в напряженном лице читался истинный страх.
– Нет, еще не умер.
Тадж выдохнул, ослабляя тиски. Инико бросилась к Сузеньосу, запрокинула ему голову и осмотрела пулевую рану. Потом взяла пистолет, вынула пулю, поднесла ее к губам и лизнула. Секунду спустя Инико сплюнула и выругалась.
– В чем дело? – спросил Тадж.
– Рог импалы, – мрачно ответила Инико. – Сожженный дотла.
Тадж захлопал глазами, завороженно глядя на Кидан:
– Откуда ты взяла пепел?
– Сожгла рог.
Тадж резко вдохнул:
– Обожаю женщин из двадцать первого века!
– Она стреляла в Сузеньоса. Его нужно обескровить. Немедленно. – Инико перекинула вялую руку Сузеньоса себе через плечо и с пугающей силой поволокла его к подвалу.
– Жди здесь, – велел Тадж Кидан. – Хочу знать малейшие подробности твоей мини-катастрофы.
– Отпусти меня!
Тадж отпустил, с видом гордого отца поправил ей мятый топ и, подавшись вперед, зашептал:
– Как только разберемся с этим, выберешь меня в компаньоны, если захочешь. Я свободен. Тебе разрешено выбрать двоих.
Кидан предложение проигнорировала.
– Как вы узнали, что нужно сюда прийти?
