– О чем это ты? – спросила Кидан, отчаявшись остановить круговорот мыслей.
Слен смотрела на пламя, ее темная кожа лоснилась.
– О том, что когда стану наследницей, Сузеньос может превратиться в дополнительное задание из моего списка. Задания я выполняю всегда.
Кидан почувствовала себя остолбеневшей, неспособной проникнуть в мысли Слен и понять их по-настоящему. Слен смахнула с плеча короткую косу, убрав волосы за ухо с пирсингом. Вид ее грациозных, израненных рук растопил лед на хребте Кидан, сбросил бремя с ее души.
Слен уже существовала в собственной версии ада. Она уже страдала.
Кидан закусила щеку, надеясь, что боль ее заземлит.
– Нет, он помогает мне получить обмен жизни.
Слен легонько свела брови.
– Ясно, – проговорила она так сухо, что у Кидан сердце сжалось. Другого такого момента со Слен у нее не будет. Уязвимость – недостаток, подлежащий коррекции. Но как бы Кидан ни хотелось найти партнера для выполнения своей миссии, еще больше ей хотелось, чтобы Слен выжила. Она не вынесла бы, окажись Слен следующей, кого схватят за горло и вывесят из окна высокой башни. У девушек, наказываемых за сам факт своего существования, должна оставаться надежда.
За местью Кидан скрывались только чувство вины, ненависть к себе и грядущая смерть. Лишив жизни, она лишь углубит неизгладимый шрам на своей душе. «Нет», – пообещала себе Кидан. Со Слен она эгоистичной не будет. Она поможет ей сохранить душу, а не уничтожить ее.
Существовали другие, более безнравственные методы, которыми Кидан могла подпитывать свое одиночество, прежде чем примет смерть.
Дом Адане хранил разные части разума Кидан и, бредя по нему, она воплощалась во множество душ. Парадная дверь обнажала злость, кухня пульсировала тоской, коридоры душили горечью. Порой Кидан прислонялась к стене и позволяла грусти поглотить себя, залить неиссякаемым водопадом, а потом скрип в другой комнате напоминал, что нужно идти дальше.
Хорошие мысли в доме тоже жили. На трюмо Кидан представляла улыбку доброй женщины, в пустом шкафу ощущала невидимые костюмы, меняла запах дерева и пыли на ароматы парфюма и кожи. Кидан обескураживало то, как сильно она скучает по умершей семье.
А еще была комната Сузеньоса. Когда он отсутствовал, Кидан сидела напротив, как, например, сейчас, и таращилась на нее, как на упрямое животное. У ее ног лежали тени свитков, истории множества женщин манили внутрь. Кидан протянула руку и коснулась двери. В отличие от первого раза, когда она заходила к Сузеньосу, сейчас в комнате явно отсутствовала ненависть, и это пугало.
Почему? Эта комната убила сотни людей, эта комната забрала Джун, эта комната… звала Кидан зайти.
Было чувство, что, если она просто переступит порог, на сердце станет легче.
«Видишь? – проговорило эхо голоса Джун. – Это потому, что ты такая, как они».
От холодных слов Кидан содрогнулась. Это была не настоящая Джун.
На стене замерцал закон дома, подначивая ее.
«Если Сузеньос Сагад поставит под удар Дом Адане, дом, в свою очередь, украдет у него что-то равной ценности».
Что «Дом Адане» значил для ее родителей? Этете говорила, что Сузеньос отчаянно старался изменить закон дома, и, судя по тому, как упорно он страдал в своей обсерватории, Кидан решила, что у него забрали что-то ценное. Таким образом, Кидан снова возвращалась к тому же вопросу… Что Сузеньос ценил превыше всего?
– Что ты здесь делаешь? – спросило эхо низкого грубоватого голоса.
Кидан вздрогнула. В конце коридора стоял Сузеньос. Она даже не слышала, как он вошел.
– Я собиралась уходить, – неуверенно проговорила Кидан, но даже не попыталась встать. Ноги по-прежнему казались тяжелыми. Как давно она сидит в коридоре? Время здесь искажалось.
Сузеньос медленно приблизился, глянул на Кидан, потом сел рядом с ней. Он казался прочным, стеной, внезапно отгородившей от темного коридора, поэтому горечь Кидан то приливала, то отливала, как поток. Предостережение накатило на нее пульсирующей волной. Возможно, дело не только в его комнате. Он влиял на все пространство этого дома. На все сферы ее разума.
– Не садись рядом со мной, – сказала Кидан, отодвигаясь от него.
– Боюсь, я должен. Этете не простит меня, если я уйду от умирающей девушки, которая выглядит так жалко.
– Я в полном порядке. – Кидан смотрела прямо перед собой остекленевшими глазами, а вот Сузеньос продолжал внимательно за ней наблюдать.
Время растянулось на миллиарды лет, а Кидан глубже и глубже увязала во всепоглощающем чувстве потери. Этой боли не будет конца.
– Я не пил кровь Джун. – Сузеньос вздохнул, заставив Кидан разомкнуть веки. – Не знаю, как ее браслет оказался у меня в тумбочке. Не знаю, почему твоя приемная мать назвала мое имя. Я единожды произнесу эти слова и больше возвращаться к ним не буду, потому что всю жизнь терплю обвинения с осуждениями и оправдываться ни перед кем не желаю. – Сузеньос пригвоздил Кидан взглядом немигающих черных глаз. – Я не похищал, не обижал и не убивал Джун.
