Под мягким сиянием лампы цвет кожи Сузеньоса казался еще насыщеннее, брови были сосредоточенно сведены. В свободной, ничего не скрывающей рубашке, озаренный бронзовым фильтром, он мог быть старой фотографией, которую бабушка Кидан засунула в шляпную коробку или, поблекшую и вытертую, носила в нагрудном кармане, вспоминая свою давно потерянную девичью любовь.
Сузеньос был сама история.
Кидан хотелось повозиться с артефактами. Она скучала по ручному труду. В комнате запахло старым металлом и опилками из ее мастерской, и мышцы девушки заныли от радостного предчувствия. Тем не менее она колебалась.
Истинный возраст Сузеньоса проявился в его неудовольствии.
– Ты по-прежнему не доверяешь мне.
– Я не знала, что ты… такой.
Сузеньос устремил на нее нечитаемый взгляд:
– А что ты по-настоящему обо мне знаешь? Помимо предположений и историй, которые ты насочиняла? Едва услышав мое имя, ты сделала меня своим кошмаром. А кошмарам не позволено любить или не любить что-то. Нам дозволено лишь запугивать.
Кидан свела брови: так обреченно звучали его слова. В них слышалось что-то еще, Кидан толком не понимала, что именно.
– А теперь? – Она заглянула ему в глаза. – Что изменилось теперь?
– Ты становишься одной из нас. – Голос Сузеньоса стал выше. – А вампиры не боятся узнавать правду.
Стоит Сузеньосу выяснить, что Кидан наврала ему об отравлении, что она останется смертной с хорошими шансами забрать у него дом, их хрупкий союз распадется.
Кидан взяла перчатки и медленно их натянула. Сузеньос кивнул, и ее уроки начались. При починке каждого артефакта Сузеньос рассказывал о его происхождении и значимости.
– Эфиопия, 1823 год. Императрица надевала его в день своей свадьбы. – Сузеньос улыбался легчайшей улыбкой. Кидан же особенно нравились артефакты, которые вернулись из стран-колонизаторов при содействии факультета археологии и истории Дома Адане. Охватившее ее чувство справедливости было невероятно сладким. А еще она чувствовала себя по-настоящему виноватой в том, что нанесла непоправимый вред большинству этих сокровищ. Как бы тщательно они с Сузеньосом ни восстанавливали их, нетронутую первозданность не вернешь.
Разумеется, Сузеньос оказался пренеприятнейшим учителем. Он говорил «нет», не успевала Кидан взять в руки деталь, которую собиралась приклеить; нависал над ней, как тень, заслоняя ей обзор, проверял ее работу, находил двадцать ошибок, разбирал все и велел переделывать. Кидан хотелось вырывать на себе волосы, но она повиновалась, впитывая его поучения.
– А что с короной, которую я забрала в тот день? – спросила Кидан, аккуратно собирая разбитую чашу. – Какова ее история?
– Корона у тебя?
– Нет, – ответила Кидан. Строго говоря, короной это больше не было.
– Ну, тогда историю ты не услышишь. – Раздраженным Сузеньос не казался, только озадаченным. Словно он знал, что она сотворила с короной что-то непоправимое.
Они поговорили и об исторических книгах, включая «Традиционные мифы Абиссинии», которую хотела Слен, чтобы лучше разобраться в дранактии. Тоненькая, с красными полосами на обложке, эта книга была здесь, скрытая в недрах стеллажей. Когда Кидан попросила ее почитать, Сузеньос вытащил ее осторожно, с сомнением в глазах.
– Потом я хочу получить ее обратно.
На стеллажах нашлось много книг на амхарском. Кидан попыталась читать квадратные буквы, потом вздохнула и сдалась. Во рту появился металлический вкус. Как могло начисто исчезнуть то, что она когда-то знала? Ее амхарский ограничивался парой никчемных фраз. Кидан коснулась своей руки, и кожу закололо от воспоминания о щипках. Зря Мама Аноэт не позволила им сохранить язык. Теперь Кидан чувствовала себя на маленьком плоту борющейся с морским течением. Будто она плыла к деревьям на берегу, а теперь и земли толком не просматривалось.
– Это мои любимые, – объявил Сузеньос, вырывая ее из плена мыслей. В руке он держал несколько книг.
Кидан хотела спросить его про «Безумных любовников», но замялась. Незачем Сузеньосу знать, что она читает эту книгу, по сути, историю безумного романа двух сломленных душ, во весь опор несущихся к трагедии. Историю, к которой, по ее мнению, Сузеньос не должен был постоянно возвращаться. Кидан увлеклась настолько, что, читая ее, каждый день не спала до трех утра.
После их разговора Кидан снова взялась за классику, за душераздирающие поэмы, оживившие ее самые сокровенные мысли. Красоты в страданиях Кидан никогда прежде не чувствовала. А искусные руки мастеров, живших века назад, сплетали истории прощения даже для убийц. В таких историях Кидан была… героиней. Они даровали утешение, и Кидан быстро пристрастилась к чтению тех, что признавались в зле, словно окропленные святой водой.
Теми холодными ночами Кидан не спалось, в ее окне вспыхивал свет, и она вслух читала отрывки из книг, находящих отклик в ее душе. Ради заветных слов каждая воображаемая ею крылатая тварь переставала жужжать, греясь у лампы, пока жар не испепелял ее.
Впитав вместе со словами жадин и чудовищ их сущности, Кидан осознала, как завоевать доверие Корила Квароса.
