Кидан вошла в зал суда, короткими шагами приближаясь к свидетельской трибуне. Ее взгляд тотчас упал на Сузеньоса. На запястье ему надели черные наручники, напоминающие шипы и пронзающие ему кожу. Сузеньос наклонил голову, словно почувствовав ее присутствие.
В сердце Кидан прокралась злость.
Это должен был быть Сузеньос. Он должен был быть источником всего. Он должен был сбросить Рамин с башни и похитить Джун. Сколько ночей Кидан мечтала об этом самом моменте: о том, как поставит его на колени и спалит вместе с собой?
Ни капли света не пронзало черноту его глаз. Они сулили смерть, и Кидан им верила. Если Сузеньоса нейтрализуют, мысли Кидан больше не будут ножами впиваться в нежную плоть мыслей. Сузеньос провоцировал больше ненависти, больше насилия, больше неправильности. Даже в зале суда он, казалось, видел потенциал извращенности Кидан. Тьма зашевелилась внутри девушки, расправила крылья, готовая взлететь и вырваться из груди.
Здесь и сейчас она могла убить порочную часть себя, обвинив Сузеньоса. Какая разница, виноват он или нет? Сколько еще убийств на его совести? Однажды испачканные кровью руки не отмоешь, можно лишь воздерживаться, как набожный человек, ищущий прощения, а Сузеньос не раскается никогда.
Либо Кидан убьет его, либо он убьет все хорошее, оставшееся в ней. Тогда Джун никогда ее не простит.
Боковая дверь открылась, на пороге стояли Юсеф и Джи Кей. В груди у Кидан стало чуть свободнее; тени, обступившие поле ее зрения, исчезли. Кидан не знала, что тянет ее к ним, к этому мерцающему, дразнящему огоньку. Может, причина заключалась в том, что она в жизни не заводила настоящих друзей; она вечно держала ледяную дистанцию; так старательно прятала свою истинную сущность, что растворялась в глубине каждой классной комнаты. Может, она наконец увидела намек на потерянную семью или на человечность, вырванную из нее, когда погибла Мама Аноэт. Семена их дружбы еще прорастали, но Кидан чувствовала, как они подпитывают изголодавшуюся часть ее естества.
За спинами парней возникла Слен, темная фигура в жакете-оверсайз с высоко поднятой головой.
Поле зрения Кидан снова сузилось: она не могла разобраться в своих чувствах к однокурснице. Слен организовала убийство Рамин. А еще упрятала за решетку своего мерзкого отца. Боль и облегчение закружились в душе Кидан, как торнадо.
Юсеф подарил ей ослепительно-солнечную улыбку. Джи Кей встретил ее взгляд и доброжелательно кивнул.
Они словно говорили: «Мы пришли поддержать тебя».
Тревога Кидан немного отступила. Но что станет с парнями через месяц-другой? «Тринадцатые» окружили ее новых друзей, как волки. Если секретное общество сумело подчинить себе Слен, характером сильнейшую из них, каковы шансы остальных?
Как и все они, брошенная родителями, уязвимая и отчаянно нуждающаяся в любви близких, Кидан беспокоилась о друзьях больше, чем считала себя способной. И, возможно, если на сей раз она сумеет кого-то спасти, то искупит свой самый тяжкий грех. Она будет не пустой оболочкой, а кем-то теплым, живым, любимым.
Из безрадостной тьмы пробился слабенький луч надежды. Она пока не может избавиться ни от Сузеньоса, ни от себя. Только не тогда, когда ей предстоит работа. Укслей разрушит ее новых друзей, схлестнет их души со старыми словами, которые укоренятся и дадут деструктивные всходы. Кидан уже не спасти, но она могла защитить их от этого – от слабости человеческой психики, от пикирования в безумие. Так, как она защищала Джун.
Она перетянет в себя каждый их грех, пока ее разум не помутится, а кожа не натянется туго-туго. Тогда ее конец будет как в театральных пьесах – уходом героини, а не злодейки.
Не оскалившись, «Тринадцатых» не напугаешь. Да… еще разок придется засучить рукава. Как в ночь гибели Мамы Аноэт. Если чудовищность защитит друзей и вернет домой Джун, Кидан больше не станет себе отказывать. Она спасет Сузеньоса Сагада. Вместе они поставят на колени «Тринадцатых».
Сузеньос оставался спокоен. Чересчур спокоен для вампира, ожидающего возможную смерть. Он наклонил голову набок, словно понимая, что Кидан преображается прямо у него на глазах. Боль затрещала в черепе девушки, стрельнула ей в руку, запульсировала в запястье. Сузеньос предупреждал ее о таком, не столько словами, сколько извращенными книгами вроде «Безумных любовников». Подавление своего естества рано или поздно ее разрушит.
Тихо вошел Тадж и встал в глубине зала: руки сложены на груди, лицо мрачное. Через боковую дверь вошла Инико и принялась осматривать потенциальные выходы. При этом в глазах у нее крови не было. Да они скорее перебьют всех присутствующих, чем позволят упечь Сузеньоса в камеру.
– Кидан Адане! – раздраженно окликнул прокурор. Похоже, он уже звал ее. – Вы сообщали, что губы вашей сестры, Джун Адане, были испачканы так же, как губы Рамин Аджтаф. Почему вы считаете, что Сузеньос Сагад убил вашу сестру?
Глубокий вдох.
– Я так не считаю.
По залу прокатился ропот. Пришедшие поглазеть, как распинают Сузеньоса, заерзали и переглянулись.
– Вы не считаете, что он похитил Джун Адане?
Кидан выдохнула:
– Нет.
