— Ну, знаешь… Этот вопрос я сам себе частенько задаю, — Платонов отошел к дивану, сел, закинул ногу на ногу. — Я точно знаю, что тогда, в тот самый день почти пять лет назад, у меня были ответы — но я их просто боялся вслух произнести. Их слишком много было, и каждый, по сути, самый важный и определяющий. Я, наверное, только сейчас могу сформулировать то, что было у меня тогда в голове.
— Ну давай, удиви меня, — отхлебнул Морозов, опять сел в кресло, подкатился к столу и поставил на него стакан. — Только ты ж понимаешь, я молчать не буду. Если врешь — сразу увижу и скажу.
— Сначала самый простой аргумент. Во-первых, уйти было реально некуда. Соглашусь, так себе отмазка, но вариант с мамой отпадал как-то сам собой — не по возрасту было мне это делать.
— Принимаю. Но принимаю как аргумент для тебя четырехлетней давности. Тогда могло сработать — тогда, но не сейчас. Сколько дверей в этом городе сейчас для тебя открыты?
— Оказывается, меньше, чем я думал, — ответил Платонов. — Как выяснилось, часть этих дверей установлены в воздушных замках. Или в песочных. Постучался тут в одну — так все рассыпалось в пыль за мгновенье.
— Ты не рассказывал, — протянул Сергей руку за стаканом. — Это кто ж так с тобой?
— Алёна, — отмахнулся Платонов. — Что интересно — мне это казалось абсолютно беспроигрышным вариантом. Возможно, даже единственно выполнимым. И вот.
— Да ладно, — Морозов поднес стакан к губам, но, услышав имя, замер. — И в какой форме отказала? Чем мотивировала?
— Сергей, ты считаешь, я перед тобой вообще сейчас все сниму, вплоть до трусов? — Платонов немного разозлился. — Скажем так — не было конкретной мотивировки. Было желание оставить все как есть. Ты же понимаешь, сколько ей лет. Человек свою жизнь годами строил в том виде, в каком мы ее знаем. Я копнул чуть глубже, и вот сейчас, вспоминая наш с ней последний разговор, в какой-то степени готов начать ее оправдывать. Потому что она, как Женя Лукашин из «Иронии судьбы», только без мамы. Просто одна — и никого не хочет пускать в свой мир, даже по любви. Даже ценой этой любви, возможно.
Морозов почесал затылок, скорчил недоверчивую гримасу, всем своим видом показывая, как он относится с тому, что могла сказать Лена Платонову, из чего тот сделал вывод о дверях в воздушных замках.
— Дело твое, Док. По крайней мере, ты не получил проблему, понадеявшись на нее. Остальные как? Ты спрашивал? Вообще эта тема поднималась?
Платонов замолчал, вспоминая. И вдруг он понял, что, собственно, никому из тех женщин, что оказывались у него в кабинете, в его объятиях, в его жизни, и дела не было до того, чем это все должно было закончиться. Что для него, что для них — все это было некими эпизодами сериала без начала и без конца. Он их втягивал ради эмоций, ради ощущений, ради адреналина — почему он думал, что они будут делать то же самое ради практических целей, ради любви, ради него самого?
В итоге он не нашел, что ответить Морозову.
— Давай лучше дальше пойдем по списку причин, — отмахнулся он от вопроса. — Немного разовьем тему «некуда». Вариант со съемной квартирой — его я рассматривал тоже, но в карманах гулял ветер. Никаких накоплений, сбережений и заначек. Так, случайные заработки, копеечные.
— Я бы занял, — привстал в кресле Морозов. — Вообще без вопросов.
Платонов усмехнулся.
— Ты? Да я тогда и не помнил о тебе. Я вообще ни о ком не помнил, жил в каком-то вакууме, без друзей. К нам гости не ходили, потому что общаться с Ларисой не хотел никто. Все, кто хоть раз с ней виделся, разговаривал, слушал ее бред — к повторной встрече были не расположены. Ладно, можем считать, что я тогда был не готов к каким-то решительным действиям, поэтому искал причину. Второй причиной — хотя ты сейчас, наверное, скажешь, что она первая — был ребенок. Я не очень понимал, как могу остаться без дочери, а Лариса это умело использовала. Слезы, сопли. «Если ты уйдешь, я не смогу ее воспитывать, кем она вырастет» и прочее, и прочее. Вплоть до намеков на суицид.
— Господи, на манипуляции с ребенком реагировать вообще глупость какая-то, — Морозов налил себе в опустевший стакан еще виски. — Лед еще есть?
Платонов кивнул в сторону холодильника.
— Глупость не глупость, а у меня она кнопку нашла. Как у Электроника. Давила на нее по поводу и без. И в итоге получилась третья причина. Понимаешь, было что-то во всем этом тоскливо-жалостливое. В этой сидящей в окровавленном платье в углу кабинета Ларисе, в этих слезах… Жалость плохой советчик, но я понял это спустя много лет, после тысячного скандала — для которого на тот момент уже была реальная почва.
Платонов достал из пакета банку пива, щелкнул ключом — да так и замер с ней в руке, задумавшись над своими словами.
