Да, он не умел сопротивляться обстоятельствам. По крайней мере, тем, что создала вокруг него Лариса. Создала с его молчаливого согласия. Отсюда, из этого неумения, и выстрелило его одиночество дробью вечеринок «hospital party», отсюда и стали подбрасываться дрова в этот жизненно необходимый «костер эмоций». Женщины на первых порах долго не задерживались, уж больно специфическими были условия, а он торопился, спешил, не очень понимая, кому и что предлагает. Именно поэтому поначалу стало только хуже — казалось, что на нем какое-то проклятие, что найти человека, способного играть на его поле, просто невозможно. Раз за разом он ошибался, пытаясь выбрать что-то в ближайшем окружении — но помог ему спустя несколько месяцев интернет.
Это оказалось значительно проще — встречаться с женщинами из других городов и быть не отягощенным свиданиями с ними в другие дни, кроме своих дежурств.
Постепенно выстроилась сложная, но очень действенная система конспирации, потому что телефон стал, с одной стороны, центром коммуникации всей этой системы, а с другой — самым уязвимым ее местом. Он выработал ряд непреложных правил, им стоило следовать и ему, и той, что оказывалась в определенный момент времени на его диване. Они никогда не писали и не звонили ему первыми, они никогда не отвечали на его сообщения, если не успели этого сделать в течение пяти минут, они никогда не называли его по имени, пока не слышали его голос в трубке. И уж тем более — не присылали никаких фотографий.
И так получалось, что женщины, с которыми у него возникали близкие отношения, были совсем не против этих правил — на его запросы реагировал вполне определенный контингент, расположенный именно к подобным отношениям. К игре. К секретам и тайнам.
Спустя примерно год он перестал врать себе и понял, что во всем этом ему нравятся не просто женщины как объекты увлечения и страсти, но и тот адреналин, что он получал. Жизнь оказывалась наполненной не только поездками по магазинам, не только похожими друг на друга сериалами и пациентами — появилось то, о чем он давно стал забывать.
Появился вкус к этой самой жизни. Появилась интрига. Появилось ожидание чего-то неизвестного. Появилось ощущение нужности кому-то — не прямой зависимости в нем, какая была, например, у дочери, а именно нужности. Его ждали, его хотели, его любили.
Просто время от времени это были разные женщины.
Раньше жизнь была чертовски предсказуема. Дом, работа, дом. На работе тупой и скучный служебный флирт с вымученными улыбками, сотни однотипных операций, тысячи раз повторенные вызубренными словами консультации, какие-то унылые совещания, где все только и делали, что пересылали друг другу дебильные картинки из «Одноклассников». Дома — уроки, скандалы, телевизор, какой-то фальшивый секс раз в две-три недели.
Собственно, чему удивляться, что на фоне этого безудержного веселья происходили вспышки какого-то феерического гнева, ревности, безрассудства — всего того, что можно было бы сложить в клинику паранойи, если бы не знать, что ты сам, своими руками, в этом поучаствовал. Именно так и происходит в семейной жизни, если со словами «Я тебя не люблю» ты опаздываешь примерно на десять лет. Жизнь, полностью состоящая из ритуалов, начинает напоминать монастырское служение — ты всегда знаешь, когда и что произойдет, какими словами будет задан вопрос и как на него надо ответить, какими жестами будет сопровождаться рассказ о соседке, а какими — ругань из-за денег. Ты точно знаешь, чем вы займетесь в выходные — вплоть до минут, абсолютно уверен в каждом своем буднем вечере. Ты знаешь, чем вызвать слезы и чем их успокоить. Ты ходишь одной и той же дорогой, через одни и те же магазины, говоришь в них дежурные фразы, складывая в бездонные пакеты с годами не меняющейся рекламой одни и те же продукты — и это все копится, копится, как заряд в конденсаторе. Каждый его поступок, жест, слово — все сверялось с каким-то невидимым, одной только Ларисе известным кодексом семейной жизни, заглянув куда, она сообщала Платонову, что так не говорят с женой, так не поступают, так не делают, так нельзя, на работе просто так не задерживаются, из трубки телефона может доноситься только мужской голос, к маме можно зайти на пять минут, и надо домой, домой, домой, домой…
Кульминацией праздника жизни стал тот самый нож в руках Ларисы на новый год. Конденсатор разрядился — и у него, и у нее. Только у нее на время, а у Платонова совсем. Окончательно и бесповоротно. Он просто придумал себе оправдание — идти некуда, надо остаться с Ларисой, пока дочь не закончит школу и не определится с поступлением. Держа в голове эту временную отсечку, жить стало немного легче…
— Ты тут, Док? — услышал он голос Морозова. — Рука не замерзла? Банка-то из холодильника была.
— Нет, — машинально ответил Платонов, но потом понял, что по ладони потихоньку бегут капельки росы. Пальцам, действительно, было холодно. Он взял банку в другую руку, а эту, мокрую, приложил ко лбу. — Переосмыслил заново твои вопросы и мои ответы. Ощущение такое, будто в грязь лицом упал.
