Сумев повернуть голову в сторону, сквозь пелену перед глазами, практически выключаясь, он увидел машину, воткнувшуюся в дверь электрической подстанции. Капот ее взбух пузырем, в нем что-то дымилось. Потом на машину неожиданно стал падать снег
— и сознание покинуло его…
О том, что случилось, он узнал на следующие сутки. Очнулся в «травме», в отдельной палате. Увидел руку в пластиковом гипсе. Начал с простого — вспомнил и произнес вслух свое имя и то место, где находится. Когда через несколько минут в палату заглянула медсестра, чтобы проверить капельницу, спросил у нее день и время. И только потом осознал, что не помнит, какие причины привели его сюда. Вот его вызывают в хирургию, вот вытаскивают Жданова из начинающейся гипогликемической комы, вот закатывают в операционную, чтобы разобраться с селезенкой. Потом — провал. Платонов пытался отматывать эту ночь назад, как пленку в магнитофоне — вспомнил, как разговаривал с Гусевым, как поцеловал Инну и отправил ее в ординаторскую. Дальше в прошлое вспоминать было еще проще — но совершенно бессмысленно.
Банальная ретроградная амнезия, которую столько раз наблюдал, случилась и с ним самим. Как будто из операционной шагнул в какую-то темную комнату, где ему сломали руку и выкинули на свет в палату травматологии.
Видимо, сестра доложила, что он пришел в себя — к нему заглянул начальник отделения, подполковник Ткаченко. Зашел молча, постоял в дверях, помолчал. Потом присел на кровать напротив. Платонов с трудом повернул голову, поудобнее устраивая ее на подушке.
— Ну здравствуй, Витька, — кивнул Ткаченко. Он называл его так с самого первого дня знакомства, хотя был старше всего на три года.
— И тебе не хворать, Петр Иваныч, — хриплым голосом ответил Платонов. — Мне бы попить.
Ткаченко встал, налил из графина за головой Платонова стакан, протянул в левую руку, не закованную в гипс, помог приподнять шею. Жадными глотками удалось смягчить пересохшее горло. Платонов немного пролил на подбородок, захотел вытереть и машинально ткнулся голубым пластиком в лицо.
— Что там? — он кивнул на руку.
— Многооскольчатый перелом обеих костей со смещением, — Петр Иванович поставил стакан на стол и вернулся на свое место. — Надо будет дня через три-четыре пересобрать, а то мне это все не нравится. Снимки потом покажу, я ж понимаю, тебе интересно.
— Мне другое интересно, — раздраженно ответил Платонов. — Как я тут оказался, можешь мне рассказать?
— Да я могу… — Ткаченко вздохнул. — Только командир просил… Ну как просил — приказал! — не общаться с тобой, потому что ему следователь запретил.
— Что за бред, — попытался возмутиться Платонов, но у него не очень получилось. — Лечить меня тебе не запретили? Я же могу узнать обстоятельства своей травмы.
Петр Иванович встал, выглянул в коридор, потом плотно закрыл дверь и сказал:
— Нехорошая история вышла. В целом.
— Давай, не тяни, — Платонов попытался сесть, но у него не получилось, слабость была какая-то запредельная. — Говори, как есть.
— Сбила тебя твоя жена. Вашей машиной, — начал Ткаченко. — Ночью посреди госпиталя. Прямо на газоне возле хирургии. Ты сначала на лобовое упал, а потом она на кочке подпрыгнула, и ты в сторону улетел, прямо об дерево, что у ведущего под окном растет. А дальше — аллею проскочила и врезалась с другой стороны в щитовую будку, от которой полгоспиталя запитано. Врезалась здорово, подушки сработали, под капотом то ли задымилось, то ли вспыхнуло что-то. Дверь в подстанцию она проломить не смогла, но очень сильно ее внутрь вогнула, там что-то вырубилось — и свет погас в нескольких отделениях. Из хирургии прибежали с огнетушителем, запенили капот и будку, вытащили твою Ларису. Лицо в крови, нос сломала о подушку. Тебе нашатыря сунули, ты вроде очнулся, говорил что-то, но Варвара твоя не поняла. Позвонили в приемное, дежурный терапевт прибежала…
Платонов ожидал, что после слов Петра Ивановича он вспомнит все и сразу — но чуда не происходило. Он просто воспринимал рассказ Ткаченко как обыкновенную историю, что случилась не с ним, а с кем-то посторонним.
— Жена твоя все это время на земле сидела возле машины. Кровотечение, говорят, несильное было. Сидит, из стороны в сторону качается, шепчет что-то, — Ткаченко старался говорить отстраненно, переживая за эмоциональное состояние Платонова. — Следователь всем общаться, конечно, запрещает, но я эту историю за день несколько раз услышал. Знаю, что Кошечкина ей стерильных салфеток с перекисью дала, но она только раз ими воспользовалась, а потом в траву уронила и сидела просто так.
На секунду перед глазами Платонова всплыла Лариса в окровавленном платье, сидящая на полу в углу ординаторской.
— Значит, Лариса… — прищурился он.
— Слушай, не мое это, конечно, дело, — пожал плечами Ткаченко, — но…
— Не надо, Иваныч, — остановил травматолога Платонов. — Не надо. Я сам все это допустил. Каждый день по чуть-чуть…
— Ну, сам так сам. Только ты лучше следователю как-то по-другому это все излагай, — посоветовал Ткаченко. — Поменьше на себя бери. Мой тебе совет.
