— Сначала спросить надо, а не перед фактом ставить, — сказал Виктор и чуть не добавил: «…вот как вы меня сейчас», но решил, что лучше промолчит. А когда Рыков ушел домой, Платонов включил его компьютер, нашел папку с текстом работы, пролистал ее и среди нескольких описанных в ней сложных случаев не без удивления обнаружил один случай «итальянской пластики» у рядового Т. после электротравмы.
В тексте это звучало как «первый за последние двадцать пять лет в истории госпиталя».
— Да ты просто первопроходец, Николай Иванович, — покачал головой Платонов. — Я думаю, стоит полистать еще.
Он примерно знал, что найдет там. И Ильяса Магомедова, и девочку Олю с туберкулезом, и салфетку… Все это сделал Рыков, сам, без подсказок, только благодаря своему клиническому мышлению и большому практическому опыту.
— А ведь как стыдно тебе было чужие выводы в историю болезни вносить, — вздохнул Виктор. — Чуть ли не до слез. Лицемер, каких поискать. «Пусть еще поработает…»
Платонов прекрасно понимал, что минимум половина текста в этих работах пишется с потолка — только, чтобы уложиться в определенные нормативы, спущенные из Главного военно-медицинского управления. Число выполненных операций, число ассистенций, пролеченных больных, написанных свидетельств о болезни — десятки показателей бесконечно улучшаются, потому что никто и никогда проверять их не будет. Категории вообще подписываются по принципу «Нравится — не нравится». Нравишься ты командиру окружного госпиталя, занес ему ящик коньяка — будет тебе высшая категория. Не нравишься — либо задробят совсем, либо вместо присвоения высшей подтвердят первую. Ну, а если совсем на тебя зуб точат, то могут и лишить всего.
Но вот эти сложные случаи, интересные больные — именно этот раздел работы иногда просматривают очень заинтересованно. Кто-то просто из любопытства, а главные специалисты — чтобы хоть примерно представлять себе реальный уровень мастерства своих подчиненных на периферии. Рыков беззастенчиво присвоил себе все лавры — и Виктор ничего не мог с этим поделать. Разве что только стереть пару страниц текста из этой работы — но ее копия по электронной почте была заранее отправлена в окружную комиссию, так что это ничего бы не изменило.
Платонов достал из кармана флешку, скопировал на нее работу, выключил компьютер.
— Имею полное право воспользоваться, — одобрил он свои действия. Потом Виктор зашел в палату к Терентьеву и напомнил о завтрашней операции.
— Как ты и хотел, — он обратился к Михаилу, — тот, кто операцию предложил, будет мне ассистировать. Считай, звезды так встали. Повезло тебе.
Петр Афанасьевич, перестилающий сыну постель, замер, услышав, кто будет помогать завтра Платонову.
— Спасибо вам, — спустя несколько секунд сказал он Виктору.
— Пока не за что, — отмахнулся Платонов. — Завтра перед операцией Владимир Николаевич к вам сюда зайдет, я уверен. Что скажет, не знаю. Может, что-то спросит. Он из тех докторов, кто мимо пациента сразу в операционную никогда не проходил. Только по неотложке, но там случай особый — были такие ранения, что только шинель успевали снять в коридоре. Вы, — он обратился к отцу, — приходите завтра после операции. Это примерно после одиннадцати часов. Я думаю, мы за час или полтора управимся. Беру с запасом, потому что более точного хронометража в голове пока нет.
Он на прощанье пожал руку Петру Афанасьевичу и легким движением дал понять, что приглашает его выйти из палаты в коридор. Сын проводил их хмурым взглядом.
— Что с Липатовым? — спросил Виктор.
— Я попробовал, — опустив глаза в пол, сказал Терентьев-старший. — Причем решил подстраховаться, позвонил следователю и попросил поприсутствовать в качестве свидетеля на этой встрече. Чтоб комар носа не подточил, как говорится. Он приезжал три дня назад. Мы сходили в стоматологическое отделение, следователь объяснил цель визита, отошел в сторону, но так, чтобы все слышать. Сказал мне говорить разборчиво и никакие предметы Липатову не передавать. Думал, наверное, я ему конверт суну с деньгами. Или письмо с угрозами…
Он замолчал, прикусив губу. Платонов терпеливо ждал. Петр Афанасьевич отвел глаза в сторону и продолжил:
— Я ему рассказал, что с Мишей случилось. И про побег, и про травму… Попросил помочь. И знаете, когда он услышал… Про руки… У него так глаза заблестели. Зло и радостно одновременно. И он сказал: «Я из-за вашего сына скоро три недели кашку через трубочку ем. Хотите примирения сторон? Хрен вам!» И дулю мне в нос. А я ведь пожилой человек, между прочим, Мишка у меня поздний ребенок, а мне какая-то шпана…
Дыхание его стало прерывистым, он замолчал, но быстро отдышался, взял себя в руки и закончил:
— В общем, я ему предложил пятьдесят тысяч, чтобы он написал ходатайство о прекращении дела. В ответ — дуля. Может, он больше хотел. Но думаю, он не денег, он мести хочет. А я понимаю, что его челюсть заживет, а у сына моего рука не вырастет.
