— Вот сука, — сквозь зубы сказал Платонов. Он успел забыть, что именно из-за Михаила Терентьева в его жизни случились большие неприятности — он смотрел на дрожащие губы Петра Афанасьевича, и что-то начинало бурлить в груди, что-то, взывающее к справедливости. — Может, больше предложить? Продать что-то, занять, кредит взять?
— А нет ничего, — поднял глаза на Виктора Терентьев. — Жена моя в прошлом месяце развестись со мной надумала. Ей за пятьдесят, а нашла ведь себе кого-то. Конечно, я все время на работе…
— А вы кто по специальности? — спросил Платонов, скорее машинально, чем из реального интереса.
— Электрик я. В жилищной конторе. Один на двадцать кварталов почти. Меня с утра до вечера нет, и еще могут и ночью вызвать. Вот сейчас уехал — и думаю, что там прокляли меня все. Но сын у меня один, уж извините… Ну и вот, привела хахаля какого-то и выперла меня из квартиры. А там на нее все записано — и жилплощадь, и гараж, и машина. Черт его знает, как так получилось… Любил сильно, потакал во всем. А она взяла и… Короче, нет у меня ничего. Пятьдесят тысяч — все, что смог в конторе перед отъездом занять. Жил я, пока с Мишкой все это не случилось, прямо в домоуправлении на диване. Вы думаете, он зачем в окно полез? Девушка его, Марина, письмо ему написала. Про меня, про мать. Вот он и… Разобраться хотел. Матери в глаза посмотреть.
Платонов прислонился к стене коридора спиной. Сложил руки на груди, вздохнул.
— Да уж, — спустя пару минут молчания, прокомментировал он ситуацию. — Даже и сказать нечего.
— Вы простите его, что с вами тоже неприятности из-за той драки вышли, — Петр Афанасьевич говорил куда-то вбок, Платонов чувствовал, что ему крайне стыдно и неловко за сына. — С Академией я вам точно не помогу.
— Да бог с ней, с этой ординатурой, — отмахнулся Виктор. — Через год снова рапорт напишу, не откажут. Ладно, до завтра, — он протянул руку для прощания. — Надо еще к деду зайти за последними, так сказать, штрихами к портрету.
И он пошел по коридору на выход, чувствуя какое-то опустошение и бессилие во всей этой ситуации…
Наутро они вместе приехали с дедом на такси. Виктор сбегал на утреннюю офицерскую планерку, а Владимир Николаевич подождал его в ординаторской. Около половины десятого пришел анестезиолог.
Виктор с дедом, как и было обещано, зашли сначала в палату. Михаил дремал, положив левую руку поверх одеяла. Владимир Николаевич прикоснулся к ней, пошевелил. Терентьев открыл глаза, первые несколько секунд не понимал, где он, но постепенно сориентировался и сел.
— Что вы мне такого с вечера дали? — он помотал головой.
— Феназепам, — сказал Виктор. –- Совсем чуть-чуть. Сейчас еще премедикацию сделают, и ты опять отрубишься. Но прежде у нас есть несколько вопросов.
— Ты понимаешь суть операции, которую Виктор Сергеевич будет делать? — спросил дед.
— Да. Мне ж все показали, нарисовали.
— Операция очень тонкая, сложная, — медленно произнес Владимир Николаевич. — И потом придется три недели в гипсе ходить, руку беречь. По лестнице не бегать, в коридорах не толкаться, от предложенного алкоголя отказываться…
— Откуда здесь алкоголь? — усмехнулся Михаил.
— Здесь все бывает, — сурово сказал дед. — За всем не уследишь, лучше предупредить. Понимаешь, я всегда говорю в таких случаях — умные операции делаются умным людям. Тем, кто в состоянии оценить труд хирурга, выполнить все назначения и предписания и сохранить результаты этого труда. И я перед такими операциями хочу всегда разобраться, кому и зачем я ее делаю.
Он внимательно смотрел в глаза Терентьева, ожидая какой-то одному ему известной реакции. Спустя несколько секунд он похлопал его по плечу и сказал:
— Ну вот и хорошо.
Он повернулся к сестре, что стояла все это время в дверях со шприцем в руках.
— Колите и подавайте. Мы через пятнадцать минут мыться пойдем.
…В операционной было тихо. Все знали, кто у Платонова сегодня ассистент.
Виктор нарисовал «зеленкой» на животе слева от пупка перевернутую букву «П», взял скальпель, сделал разрез.
— Глубже, на всю подкожку, — шепнул ему дед. После чего взял острые крючки и стал аккуратно переступать ими в ране, поднимая края для удобства Виктора. Юля сушила тупфером там, куда Владимир Николаевич смотрел, хмуря брови, и временами вытирала ему пот со лба.
Лоскут они выкроили быстро, настала пора работать с рукой. Санитарка разбинтовала рану, Виктор обработал ее на приставном столике, потом согнул в локте, приложил к животу. Вышло идеально — совпадение краев на сто процентов, ничего лишнего.
— Сейчас аккуратно, — предупредил дед. — Лоскут толстый, а вот на самой руке может прорезаться. Берем пожирней, затягиваем нежно, до сопоставления.
Первую лигатуру Платонов порвал. Владимир Николаевич покачал головой и протянул медсестре раскрытую ладонь. Юля вложила в нее заряженный иглодержатель. Дед наложил мастерский первый шов.
— Теперь точно так же — по углам. Потом периметр укрепишь.
