Обо всем этом Платонов рассказал Михаилу на первой перевязке. Парень был чертовски взволнован, потому что никакой информации об отце в течение суток он не получал, а в реанимацию его не пустили.
— Конечно, сейчас он в тяжелом состоянии, но все уже позади, — успокоил Виктор Терентьева-младшего. — Хорошо, что все это с ним случилось на кровати в госпитале, а не где-то на улице или дома. Потому что с таким заболеванием, если оно себя проявило подобным образом, долго не живут.
Михаил немного успокоился. Ему наконец-то стала понятна причина, по которой отца прооперировали. Тем временем Виктор осмотрел раны живота и руки, обработал их, наложил повязки. Края лоскута держались хорошо, но о сращении говорить еще было, конечно же, преждевременно.
Еще через день вернулся из командировки Рыков. Ему утвердили высшую категорию, с чем Платонов его и поздравил. Они вместе посмотрели результаты операции Терентьева — Николай Иванович был впечатлен тем, что увидел, заглянул со всех сторон под повязки, сфотографировал. Потом узнал историю Петра Афанасьевича и не удержался, спросил:
— Я смотрю, ты забыл, из-за кого в академию не попал? Возишься с ними обоими, как будто они родственники твои.
Платонов не нашелся, что ответить. За то время, что прошло с момента злосчастной драки, он в какой-то степени привык к Терентьеву и его отцу. Работать с Михаилом было интересно и поучительно — если бы не он, то вряд ли бы нашелся повод взять деда в ассистенты. Помочь его отцу — ну а куда тут денешься, если у тебя перед носом человеку плохо стало? Все вышло как-то само.
— Ладно, я домой, у меня после командировки два дня отгулов положено, — проинформировал ординатора начальник. — Не скажу, что я там сильно устал, но если по приказу можно службу прогулять, то это ж святое дело.
Сам Платонов не раз был в округе по всяким делам — и пациентов сопровождал, и документы возил, — и точно помнил, что устать в этой поездке было практически нереально. Все дела занимали от силы час, а потом — хочешь гуляй, хочешь — в кино, хочешь — по друзьям и знакомым до самого вечернего поезда. Главное не забывать патрулям воинское приветствие отдавать, потому что запросто могли забрать в комендатуру.
В общем, Рыков ушел на два дня, и это никак не сказалось на работе отделения. Начальник силен своими заместителями, как любили говорить в армии, и Платонов этот принцип полностью оправдывал. Больные поступали, оперировались, выписывались; выполнялись перевязки, писались свидетельства о болезни. На третий день отец Терентьева позвонил сыну из той клиники, где находился — его перевели из реанимации на палатный режим. Михаил рассказал об этом Платонову на очередной перевязке. Известия о том, что отец выздоравливает, обрадовали его; правда, скорого возвращения ждать не стоило, реабилитация после таких операций занимает не одну неделю. Но сам факт того, что отец жив, что его спасли, вселял в парня бодрость. Он стал чаще улыбаться, подружился с рядовым Моргуновым, которого дали ему, образно говоря, в няньки. Они оказались не то, чтобы земляками — между их городами было почти четыреста километров, — но даже этого хватило для дружбы. Они называли друг друга «зёма», вместе курили (Моргунов держал ему сигарету), Терентьев даже вступился за него как-то перед одним старослужащим из другого отделения, чем снискал уважение от друга и от соседей по отделению.
Культи своей он стесняться перестал. Рукав был закатан всегда выше локтя, во время разговоров на улице в курилке он оживленно жестикулировал остатком предплечья, рассказывая какие-то байки из жизни артиллерийской бригады, где служил до госпиталя.
Приближалось время снятия швов и начала тренировки лоскута. На десятый день Платонов пригласил Михаила в перевязочную, внимательно осмотрел лоскут и рану под ним, помял живот возле ушитого донорского места, весело посмотрел в глаза Терентьеву и попросил у Юли ножницы и пинцет.
Несколько минут — и все швы были сняты. Виктор взял со стола широкий мягкий кишечный зажим, подвел его под гипс (что было несложно благодаря изогнутой форме бранш) и медленно защелкнул его у основания лоскута.
— Не больно, — сказал Михаил. — Сегодня минуту?
— Да, начнем с минуты, — не отрывая глаз от лоскута, ответил Платонов. — Посмотрим, побледнеет ли он за минуту.
Терентьев тоже смотрел. И операционная сестра. Так они втроем и простояли, пока песок в часах сыпал свою минуту.
— Снимаем, — скомандовал сам себе Виктор и аккуратно убрал зажим. След от него, был, конечно белесоватым, но вот сам лоскут остался розовым. — Обработать все, наложить повязки.
Он похлопал Мишу по плечу и добавил:
— Завтра две минуты. И так до десяти. Потом под местной анестезией отрезаем от живота, подшиваем край к руке, снимаем гипс.
