— Давно мы не собирались большой компанией, — вслух сам себе сказал Платонов. Где-то рядом с ним в бетонном коробе для труб с горячей водой глухим ворчанием отозвалась собака — там обычно пряталось целое семейство дворняг. — Да-да, давно, и не спорьте…
Они, действительно, не виделись больше двух месяцев. Они — это его друзья, которых он имел возможность видеть только на дежурствах. Те, от кого, если рядом была Лариса, в городе он отворачивался, и ни взглядом, ни жестом не давал понять, что знает этих людей, потому что объяснить их присутствие в своей жизни он бы просто не смог. А они понимали и не обижались, встречаясь с ним только глазами. Это был его мир, и делиться им он не собирался.
Продолжалось такое положение дел больше четырех лет. Началось, как сейчас водится, с интернета и социальных сетей. Платонов на очередном дежурстве после долгого и тягучего, как жвачка, телефонного разговора с женой предложил своим сетевым друзьям заглянуть к нему на огонек — и они неожиданно отозвались. С тех пор практически каждое дежурство к нему приходили гости, сначала по одному, потом все больше и больше. Кого-то он знал раньше, кто-то впервые появился в его реальной жизни — но всем им находилось место в ординаторской.
Вечера проходили по обычной схеме — приносилось пиво, закуска, друзья рассаживались по любимым местам (на диване, подоконнике, креслах), и начиналась неторопливая беседа о жизни, работе, женщинах. Все это шло вперемешку с упоминаниями постов в Живом Журнале и Фейсбуке, комментариев, сетевых псевдонимов; вдрызг никто не напивался, сам Виктор не пил, лишь изредка прикладываясь к баночке пива за компанию; для него персонально покупали сок или какой-нибудь лимонад. Если работа требовала его присутствия в приемном отделении или на операции — вечер без него не затихал. Это был такой своеобразный закрытый клуб, организованный изначально, конечно, ради него и его одиночества, но постепенно это переросло в чуть ли не еженедельное мероприятие, которому было дано название «hospital party». Медсестры быстро привыкли к тому, что на дежурствах у Платонова бывает шумновато, ничего не имели против и, судя по всему, особо об этом не распространялись.
Чаще всего приходили два-три человека — получались наиболее комфортные, не очень шумные, вдумчивые разговоры. Иногда случались большие встречи — как-то раз на его день рождения пришло тринадцать человек (он специально попросил себе дежурство на следующий день после официальной даты, друзья не заставили себя ждать и прибыли расширенным составом).
— Так и жил, — еще раз сказал вслух Платонов и вдруг понял, что все это время, всю дорогу до реанимации, рассказывал себе историю «hospital party» вслух. — В параллельном мире.
Из-под ног в темноту метнулась кошка. Живности на территории госпиталя хватало; Виктор вздрогнул от неожиданности, посветил телефоном ей вслед, не увидел ничего.
— Осталось в полночь бабу с пустыми ведрами встретить для полного комплекта, — покачал он головой. Суеверным хирург никогда не был, к приметам относился наплевательски, хотя иногда следовал медицинским ритуалам — типа «пропустить на прием дежурства женщину вперед, иначе работы будет много» или стараться не меняться сменами, чтоб не работать всю ночь. На постоянный вопрос дежурной бригады «Это кто у нас сегодня нагрешил?», возникающий при появлении больного среди ночи, он всегда отвечал сам себе: «Книги надо читать, практиковаться, мозги тренировать — тогда и грешить не страшно, ко всему готов».
Над крыльцом реанимации тускло светила лампочка. Поодаль от входа, на лавочке, угадывались человеческие фигуры в белых костюмах, время от времени вспыхивали огоньки сигарет. Платонов хотел подойти, но телефон дал о себе знать вибрацией; он, не выключив фонарик, нажал на ответ.
— Ты не позвонил. Так сильно занят?
— А как ты думаешь?
— Ну вот ты мне сейчас и расскажешь.
Платонов всегда удивлялся умению Ларисы звонить в самый неподходящий момент. Телефон разрывался, как только он надевал перчатки в перевязочной или мыл руки перед операцией; телефон заходился в истерике, когда он был у начальства или общался с родственниками пациентов. Ей постоянно было дело до того, где он, с кем и почему — хотя девяносто девять процентов ответов на эти вопросы были обусловлены его профессией.
Санитарки в перевязочной были в курсе — если на телефоне играет определенная мелодия, а доктор в перчатках, надо вынуть телефон из кармана и приложить к уху Платонова. Это обходилось ему намного дешевле, чем перезвонить потом из кабинета.
— Я, наверное, тебя удивлю, но я хирург, и у меня была работа.
— Да? А почему я не верю?
— Придется поверить.
— Судя по голосу, работа была так себе. Ты свеж и бодр.
— Работа как работа. А сейчас я в реанимации, и у меня умер пациент. Так что все эти выяснения отношений очень не к месту.
— А почему ты так со мной разговариваешь при всех в этой своей реанимации?
— Я на крыльце стою. Не зашел еще.
