— На крыльце? Ну тогда давай, заходи. Чтоб я слышала. И потом закончим. Дома поговорим.
Платонов на секунду закрыл глаза, выдохнул и вдруг понял, как выглядит со стороны — человек, у которого из уха светит фонарик. Стало ужасно смешно, он неосторожно хмыкнул.
— Что там происходит? — немедленно раздалось в телефоне. — Там кто-то с тобой? Ты же на крыльце.
— Здравствуйте, Виктор Сергеевич, — внезапно из темноты вынырнули две закончившие курить анестезистки. — Что не заходите?
— Буквально минуту, — кивнул им Платонов. — Тут люди на крыльце курят, — пояснил он Ларисе.
— Бесят эти ваши курящие сестры, — прокомментировала она, и Платонов слегка выдохнул — Лариса, наконец, поверила. — А кто умер? У тебя ж в отделении не умирают.
— Еще как умирают, — покачал он головой в ответ. — Ожоговый. Из штаба армии.
— Умер все-таки? Я слышала, что его жена подожгла в машине.
Виктор не рассказывал ей обстоятельств, но не удивился — люди в их маленьком городе горят не каждый день, обязательно найдется кто-то, у кого будет информация на этот счет.
— У меня есть знакомая одна…
…так она говорит, что этот твой из штаба армии гулял, как хотел и сколько хотел. Перетрахал там у себя всяких прапорщиц-связисток. И особо не скрывался. Она и не выдержала.
— А другого способа не было? — зачем-то спросил Платонов, хотя понимал, что теперь этот разговор может закончиться, только если у кого-то из них сядет телефон. — Что-то более гуманное. Развестись, например.
Он знал всю историю от военного следователя, которому давал на днях пояснения по состоянию Никитина. Тот после своего первого визита приходил еще раз, позавчера. Он и рассказал Виктору, что жена у майора была на учете у психиатра, Никитин с ней не разводился, чтобы большую квартиру при увольнении получить — но жить с ней нормально он не мог, не умел и не хотел. Любовница у него в штабе, со слов следователя, была всего одна — старший сержант Оля Сапунова. Она приходила навещать его, но начальник реанимации не пустил — смотреть там было не на что, да и за руку не подержать. Платонов ее неплохо знал — лечил и саму Олю, и ее сына от первого брака, взрослого парня, через пару лет школу заканчивать. Нормальная баба. Симпатичная. Так что — по совокупности — понять Никитина было можно. По крайней мере, Платонову.
— Жить надо по-человечески, чтоб разводиться не приходилось. Хотя бы — по-человечески. А лучше — по-божески. Не так уж и много заповедей…
— Да, я понимаю. Возможно, все так и было, — кивнул Платонов. — Но человек умер. Несоизмеримая цена, тебе не кажется?
— Нет, — ледяным голосом ответила Лариса. — Если так случилось — значит, заслужил. Значит…
— А как же заповеди? — перебил ее Платонов. — Как же «не убий»?
Он понимал, что, вступая с ней сейчас в спор, зарабатывал себе большие минусы, но не мог отказать себе в этом. Однако ему не дали поупражняться в полемике.
— Ты там шел куда-то? Вот и иди. А заповеди не тебе обсуждать.
— Хорошо. Так и поступим. Пока.
Он нажал отбой, выключил, наконец-то, фонарик и вошел в реанимацию.
Кровать с телом Никитина, накрытого с головой, стояла в коридоре. Откинул простыню, проверил. Челюсть подвязана, катетер на месте. На пальце ноги — бирка с временем смерти. Повязки, которые он поменял сегодня утром, промокли и приобрели синеватый цвет.
— Чуть больше четырех суток, — услышал он за спиной голос начальника. Борисов вышел к нему из зала, услышав, как хлопнула дверь. — Я проспорил.
Виктор махнул рукой, не отрывая взгляда от того, что видел перед собой на кровати. Женщина, сделавшая это, сидела сейчас в СИЗО и еще была не в курсе, что вот уже почти двадцать минут ее преступление называется «убийство».
— Надо было в военно-следственный комитет сообщить, — сказал Платонов и не узнал свой голос, какой-то глухой и прерывистый. — Жена теперь совсем по другой статье пойдет.
— Наше дело в приемное позвонить дежурному врачу. А у того все телефоны под рукой. История на столе, я свои мысли и действия там изложил. Можешь забрать.
Виктор опустил простыню на лицо Никитина, взял историю болезни, за это время ставшую толстой от вклеенных в нее реанимационных карт, протоколов переливания крови, анализов, лент ЭКГ, и вышел на улицу. Стоя на крыльце, сделал пару коротких звонков своему начальнику и ведущему хирургу. Доложил о случившемся, получил и так понятные ему указания, свернул историю, насколько смог, в толстую трубку и вышел на аллею.
Кто-то в частных домах за госпитальным забором включил прожектор — пусть и не в сторону Платонова, но света хватало для того, чтобы не спотыкаться и представлять, куда идти. В голове отдельные фразы начали складываться в посмертный эпикриз; он шептал себе их под нос, чтобы не забыть. Потом представил, сколько времени может уйти на это в бесконечно пустой ординаторской — и решение пришло само.
Номер он помнил наизусть — такие контакты в телефоне не хранятся.
