— Привет… Не спишь?.. Ну, как сказать. Да, случилось. Майор умер, которого жена… Да… Ну я помню, что у тебя там какие-то иностранцы, так что… Вот, собираюсь писаниной до утра заниматься. Ты все правильно поняла, да… Жду.
Отключившись, он стер вызов из журнала звонков и пошел дальше в туманном свете далекого прожектора. Деревья бросали огромные полупрозрачные тени на стены госпитальных корпусов. В хирургии фиолетовым кварцевым светом изнутри была залита операционная; рядом в маленьком окне за настольной лампой он увидел медсестру, заполнявшую какой-то журнал.
Неожиданно стало светлее. Фары санитарного автомобиля выхватили его в темноте, заставили отступить в сторону. УАЗик медленно проехал мимо, водитель махнул рукой. Платонов кивнул в ответ. В машине на специальных носилках, которые не использовались в реанимации ни для каких других целей, мотался из стороны в сторону на каждой кочке труп майора Никитина.
Когда машина остановилась возле морга и загремели ключи и дверь, Платонов пошел дальше. Сейчас два солдата из пульмонологии, чье отделение располагалось рядом с реанимацией, вынесут носилки и поставят их на пол в большом холодильнике, проверят защелку на двери, температуру на градуснике, потом водитель с парнями покурят на улице, поговорят о жизни и смерти, закроют морг и поедут обратно…
Он вошел в кабинет, включил настольную лампу, положил историю болезни перед собой, опустился в кресло и несколько минут просто на нее смотрел. Подчеркивать слово «умер» в списке исходов ему доводилось нечасто. Примерно пару раз в год. Каждый раз это было неприятно и непросто — поставить дату смерти в истории болезни. Это означало «Ему, конечно, не повезло, но и ты не смог».
Начать без чашки кофе не получалось. Чайник немного пошумел, и спустя некоторое время аромат самого простого растворимого кофе наполнил ординаторскую. Платонов включил компьютер и нашел в документах образцы посмертных эпикризов, разделенных на три папки — «Сепсис», «Ожоги» и «Прочие». Открыл что-то похожее на диагноз Никитина, заполнил паспортную часть, остановился на анамнезе.
— «Был подожжен собственной женой в автомобиле при помощи легковоспламеняющейся смеси. На момент получения травмы был в синтетическом камуфляжном костюме…» Да, от того костюма только звездочки оплавленные и могли остаться, весь по телу растекся…
Отхлебнув кофе, он продолжил печатать.
Инна приехала через сорок минут.
Платонов взглянул на экран ноутбука, перечитал:
— «Майор Никитин поступил в реанимационный центр, минуя приёмное отделение. При первичном осмотре — состояние крайне тяжёлое, близкое к агональному…» Так, здесь скопировал правильно из истории болезни, всё до местного статуса… Вот примерно так… Дальше пишем то, что сегодня было на перевязке…
Виктор закрыл глаза, сосредоточился.
Он видел, как майор Никитин лежал в холодильнике с тарахтящим мотором, который было временами слышно даже на улице. Лежал с подвязанным подбородком, в бинтах, проросших насквозь колониями синегнойной палочки. Завтра судебный медик после всех посевов из ран смоет их раствором антисептика из шланга в сливное отверстие в ногах у покойника…
Чашка кофе к этому времени дважды опустела, теперь хотелось чего-то холодного. Налив стакан сока, принесённого Инной, он прикоснулся к нему губами, отпил немного, прислушался к кисло-сладкому вкусу, покрутил уставшей шеей, не отрывая глаз от напечатанного.
— Здесь мы напишем вот так… Чтобы по-умному…
Инна сидела на диване, держа в руках электронную книгу. Очередное произведение Акунина было несколько увлекательней, чем посмертный эпикриз майора Никитина, которого, как в лучшие времена нацизма, сожгли, превратив его машину в крематорий. Платонов периодически кидал на неё быстрые взгляды — то ли чтобы дать ей понять, что помнит о том, что она здесь, то ли стимулируя себя работать быстрей. Инна знала, что он смотрит, и пару раз поймала его за этим занятием — Платонов едва не бросил всё к чертовой матери и не шагнул к ней с кресла, но сумел вовремя остановить себя и продолжить печатать.
Сегодня она ничем его не удивляла — приехала в самой обычной джинсе, кроссовках и без косметики. И было это все как-то… По-домашнему. И никуда отсюда не хотелось, потому что казалось, что дом — это здесь и сейчас.
Виктор зажмурился, встряхнул головой, отгоняя наваждение — но чем сильней он это делал, тем навязчивей оно становилось. Спустя несколько секунд он поймал себя на том, что смотрит неотрывно на Инну — почти не моргая. Эта картинка его поглощала, не давая двигаться дальше… Вообще не давая шевелиться.
Она почувствовала, что он смотрит. Отложила книгу, повернулась.
— Ты же не закончил, — уверенно сказала она. — Или?..
— Не закончил, — покачал головой Платонов.
— Тогда что, Витя?
— Ты красивая. Очень.
И она поняла, что он сказал не то, что думал. И он понял, что она тоже поняла.
