Платонов потом вспоминал их знакомство и понимал, что она никогда больше не вела себя с ним так легкомысленно, не говорила столько всего о себе. Ему казалось, она почувствовала то же самое, что и он — надо вцепиться в руку в первые же секунды, крепко-крепко, и не отпускать. Он как-то спросил ее об этом дне — мол, как она так сумела откровенничать с совершенно посторонним мужчиной. И получил ответ:
— Такое время сейчас, Витенька. Стремительное. Все надо делать быстро. А уж упустить того, кто смотрел на мои ноги и разглядел этикетку на подошве, было бы глупо.
Она засмеялась чему-то в книге — негромко, но он услышал. Этот смех вернул его в реальность, он посмотрел на экран компьютера и сосредоточился на работе. Дальше пошло веселей. Примерно через сорок минут он все закончил, принтер выплюнул несколько листов описания смерти Никитина.
Платонов не заметил, что Инна задремала — шум принтера ее разбудил, он встряхнула головой, потянулась.
— Дело сделано? — спросила она.
— Да. Надеюсь, прокурор будет доволен.
— А адвокат? — неожиданно спросила Инна. — У нее ведь будет адвокат.
— Она человека убила. Из ревности. Хладнокровно, — совсем без эмоций прокомментировал Виктор. — В истории болезни адвокату ничего смягчающего не найти, пусть в их личной жизни ковыряется.
Инна пожала плечами.
— А как мальчишка, с которым ты в реанимации возился несколько дней назад? Я помню, тогда ты тоже прокурора упоминал перед моим уходом.
Платонов невесело усмехнулся.
— Мы скоро прокурора чаще мамы вспоминать будем. На каждом совещании командир говорит, по поводу и без: «Все ли мы сделали вот для этого пациента? Не придерется ли прокурор, не будет задавать вопросы? Где у меня начальник аптеки, где начальник реанимации?» Понимаешь, все пропускается через призму закона. Дознаватели, следователи, прокуроры — мы их порой больше видим, чем родственников больных. Приходят, пишут какие-то бумаги, опрашивают всех, и нас в том числе. Раньше аж пульс зашкаливал, когда слышал, что вызывают в военно-следственный отдел. Очень неприятно было — вроде и не виноват ни в чем, а как в том анекдоте, когда всем депутатам Госдумы отправили эсэмску с текстом «Они все знают. Беги». И на утро в городе ни одного депутата. Идешь туда и думаешь — а вдруг?..
— А у них есть основания? — спросила Инна. — Ведь дыма без огня, ты же сам понимаешь…
— Основание чаще всего одно — чья-то жалоба. Ты думаешь, я их не читал? Следователи дают ознакомиться. Там все по принципу «Доказать не докажу, но грязью измажу». Вот и тут, — Платонов постучал пальцем по истории болезни Никитина, — вроде бы все ясно, но… Осудят жену, срок дадут, адвокат скостит сколько-нибудь — у них ведь дети, да и она, наверняка, не привлекалась раньше…
…короче, я примерно знаю, откуда потом претензии прилетят. От его родителей. Поймут, что жена когда-нибудь из тюрьмы выйдет, а сына не вернуть — и начнут в наш адрес писать. Что, мол, не уберегли эскулапы.
— Думаешь, такое возможно?
— Не сомневайся. Был показательный случай в прошлом году — офицер один умер в госпитале Бурденко. Онкологический. Там-то он был на заключительном этапе, а просмотрели это дело у нас. То есть не у нас, а в подчиненном нам госпитале на периферии. Аппендицит ему прооперировали, отросток убрали, а на гистологическое исследование не отправили. И не спрашивай, я не знаю, почему, — покачал он головой, видя вопросительный взгляд Инны. — А у него все болит и болит, болит и болит. Направили к нам, мы заподозрили опухоль слепой кишки и перевели его в Бурденко. Все подтвердилось, его там полечили, как могли, но безрезультатно — умер парень. И тридцати лет ему еще не было, между прочим.
Инна заинтересованно слушала; Платонову это всегда нравилось — ее внимание заставляло его рассказывать максимально доступно, без сленга и специальной терминологии.
— После смерти отец написал жалобу в прокуратуру — наказать того доктора в первой инстанции. Это вполне логично — когда мы что-то из человека достаем, то отправляем на исследование, это закон непреложный. А тут… Не знаю, как и чем объяснить.
— А он объяснил?
— А он не мог, — развел руками Платонов. — Он примерно за месяц до смерти этого офицера застрелился. Прямо у себя в кабинете из охотничьего ружья. От него жена ушла к его коллеге — есть в военных городках такая проблема… Нервы и не выдержали.
— Ого, — выдохнула Инна. — То есть виноватых нет?
— Дело не было возбуждено в связи со смертью хирурга. Но отец написал вторую жалобу — наказать всех, кто принимал участие в лечении сына, вплоть до хирургов в Бурденко, что ему химиотерапию проводили. И вот мы все, чьи автографы в истории болезни остались, — а мой там тоже был, я на дежурстве один дневник в ней написал, — мы все ходили к следователям, свои почерки расшифровывали и объясняли, что ничего сделать было нельзя.
— Чем кончилось?
