— Чем это может кончиться? — махнул Виктор рукой. — Отказом. Никаких нарушений выявлено не было. Его отец, получив окончательное официальное письмо из прокуратуры, приезжал к нашему ведущему хирургу — они за закрытыми дверями один на один почти час разговаривали, Шаронов потом полстакана водки себе налил и плановую операцию отменил. О чем говорили, никто не знает.
— Весело тут у вас, — Инна подошла к Платонову, обняла его за шею. — Отвлечься не хочешь?
Она заглянула ему в глаза, улыбнулась, приподняла бровь.
— Спать хочу, — честно признался Виктор. — Прости. Не очень быстро у меня сегодня получилось дела закончить.
Инна прикоснулась щекой к его волосам, провела ладонью по щетине.
— Тогда ложись. Я поеду.
— Не останешься?
— У тебя сейчас в голосе только сонные остатки вежливости, — укоризненно сказала Инна. — Что-то вроде «Ну куда ты сейчас одна по темноте?» У меня машина за забором. Дорогу найду, можешь не провожать. Вставать завтра рано — продолжать учебу с заморскими гостями.
— Так уж и с заморскими?
— У нас все, что дальше тысячи километров — уже заморские. А эти вообще из Питера. Как из другой галактики. Надо выспаться. Ты же понимаешь, хозяйка салона красоты не может выглядеть хуже своих моделей.
Она поцеловала его — сильно, но очень коротко, как-то скупо.
— Тяжелая у тебя работа, — сказала она, облизнув губы. — Береги себя.
Скрип двери в ординаторскую, шуршание шагов по лестнице, металлический хлопок входной двери. Платонов потянулся, встал, скинул хирургическую рубашку, налил себе противной теплой воды из чайника, выпил. Посмотрел в зеркало над раковиной.
Какой-то усталый, небритый и хмурый мужик взглянул на него в ответ.
— Что ты там в ЗАГСе говорил? «Это же не может быть навсегда?»
Мужик в зеркале пожал плечами.
— Говорил-говорил. И каждый день своей жизни ты пытался сомневаться, пытался оспорить это «навсегда». Пытался бороться с обстоятельствами. А помнишь, как мы в школе подчеркивали в предложении обстоятельство? Точка-тире-точка. И ты начал жить так же. Жена — баба — жена. Потому что обстоятельства…
Мужик в зеркале кивнул, соглашаясь.
— Тяжелая у тебя работа. Впрочем, не только работа.
Он открыл воду и жадно умылся ледяной водой. Лицо, шея, грудь. Постоял с закрытыми глазами, почувствовал, как капли текут по телу, охлаждая и щекоча одновременно. Протянул руку в сторону полотенца, безошибочно ухватил, приложил к лицу…
Спать расхотелось окончательно. Ворох мыслей разрывал ему голову; он присел на диван — туда, где все это время сидела Инна, и почувствовал под рукой какой-то шарик. Это оказалась маленькая золотая серьга без застежки. Пошарив немного ладонью, Платонов нашел и застежку, навинтил.
Они все у него что-то забывали или теряли. Помаду, серьги, ключи, заколки, телефоны. Диван обладал каким-то природным магнетизмом, заставляя ронять на себя все эти вещи — словно хотел, чтобы Платонов помнил о своих женщинах и после их ухода.
Но он и так помнил. Андрею он, конечно же, соврал о том, что забывает некоторых их них — это невозможно забыть. Об этом можно просто не вспоминать, чему он благополучно научился за последние годы. С каждой новой женщиной он закрывал дверь в прошлое — такую герметичную, тяжелую, с большим колесом на ней, как в подводных лодках (именно так он это себе представлял); закрывал тщательно, закручивал до боли в ладонях. Они порой продолжали стучать оттуда, из отсеков памяти — и он оглядывался на секунду, чтобы вспомнить лицо, голос. Но впереди были другие, кто пока не знал, что и перед ними спустя некоторое время закроется глухая толстая дверь…
Он поймал себя на том, что поглаживает шрам на правом предплечье. Ровная линия, на ней до сих пор видны поперечные следы от лигатур. Швы Виктор снял себе сам, левой рукой, закрывшись в перевязочной; медсестра предложила помощь, но он категорическим жестом отправил ее в коридор. И только потом понял, что она, конечно же, догадается — по набору инструментов. Первое время он стеснялся рубца, заклеивая его пластырем, потому что производил впечатление человека после неудачного суицида. Примерно недели через три это, по сути глупое, ощущение прошло, он перестал прятать шрам — и вдруг понял, что его никто не спрашивает. Ни о чем. Ни начальник, ни медсестры, ни кто-либо еще.
Потому что это, как оказалось, перестало быть тайной в первый же день. И когда он это узнал, то сразу успокоился и больше об этом и не вспоминал.
А вот сейчас вспомнил…
Это случилось почти пять лет назад.
Платонов сидел в предбаннике приемного отделения, смотрел на большую елку в углу и слушал бубнящий и очень плохо показывающий телевизор. Рядом с ним на мягких дерматиновых диванчиках расположились дежурный врач Дима Ерохин, медсестра Катя и водитель «санитарки» Сергей Павлович, которого все звали просто Палыч. Скоро должен был случиться Новый год, а им всем довелось стоять в наряде.
