– Да просто мы все уроды, – наконец произнес он. – У нас не было нормальных семей, где отцы любили бы матерей. Революция разрушила семейный уклад, выстроенный еще по Домострою, но не сумела создать свой. Вначале большевики хотели уничтожить семью как пережиток прошлого. Потом бессчетное количество крепких мужчин выполола война. А социалистические отношения окончательно лишили мужика инициативы хозяина. Оттого в семьях наших поселились ссоры, измены, разводы и вечный бардак. Мужчина заучил лишь то, что женщина должна его бояться. Но разве в этом суть семейного счастья? Разве можно построить счастье на страхе? Женщины интуитивно ищут силу, но в наших мужиках ее не воспитали. Наши дамы в большинстве своем существа от природы слабые, они не могут по-мужски логично объяснить, описать эту беду. Они могут только реагировать. Кто-то истерит. Кто-то уходит. Кто-то, наплевав на свою женственность, превращается в мужика. Конечно, это не решение, это бегство. Но самое страшное заключается в том, что решения у этой проблемы нет, поскольку роль сильного мужчина должен был впитать с детства. А как себя переделать, если он уже вырос, уже отлит в болванку? Он же теперь слаб, истеричен, он бросить курить не может! Да еще знать бы, куда идти, что чувствовать, что переживать? От природы задумано так, что мужик – это не тот, кто грохает кулаком по столу, а жена перепуганно соглашается. Это тот, кто контролирует все. Это щит семьи, это скала, это уверенность. Это тот, кто всегда в курсе, кто решает, как поступить. Мужик – это не роль, не игра, не поза. Это не понты пацанские, как сейчас говорят. Это состояние души. Это не бицепсы. Это внутренняя сила, а дает ее правильная мужская любовь. Это особая любовь. Не та, когда «ты должна, потому что я прав»… Это любовь, которая: «я дам», «я спасу», «я помогу», «ты сегодня оденься, а то холодно». Я люблю, – это значит я прикрою, я научу, я помогу, я убаюкаю. Я посуду помою, если угодно, чтобы тебе было легче. Я отдам, потому что имею. Имею, потому что у меня есть сила отдать. Такая трудовая любовь не кончается, а только увеличивается. Тогда жена сама хочет быть слабой, жертвенной, доброй. Она более интуитивна, и поэтому она проще чувствует то, как правильно жить. Тогда в ее непростой голове наступает покой.
– Браво! – снова захлопала Люда. – Отлично сказано.
– Золотые слова! Возьми! – Степан вновь достал откуда-то стодолларовую купюру.
– Ты что, купить меня хочешь? – недовольно поморщился Иван Петрович.
– Петрович, ты что? Я не покупаю. Я оцениваю, – рассмеялся Степан.
– А, ну тогда ладно. – Иван Петрович взял купюру, потер пальцами рифленый профиль американского президента. – Мы оформим ее как взнос в фонд мирового благоденствия. Я по миру поездил. В Европе – не только молодежь, там даже старики за ручку держатся. Глазу приятно. У них хоть форма сохранилась, а у нас и этого нет. А вот на Кавказе – там все эти родо-племенные отношения расписаны с пеленок. По ним этот каток не прокатился. Мужики – это мужики. Бабы – бабы. Каждый знает свою роль и дорожит этим вечным порядком, воспринимая любое новшество как ересь, как опасное стремление к хаосу, к разрушению. Они сохранили это. Мы их уважаем не за высокую культуру, не за науку, не за живопись. Мы их уважаем за неизвращенную природу отношений. А у нас… Превратили семью в… в… в вертеп! Одни растут без отцов, простите, ссыкунами. Боятся всего на свете, и только улица вместо отца. А улица бывает разной. Она может воспитать, а может и убить, искалечить, посадить, превратить в морального урода. В других семьях мужики пьют, бьют жен да порют своих детей. И те вырастают тупыми, озлобленными урками. А потом ловят тех, кто послабее, и бьют, вымещая все обиды, самоутверждаясь. А этой идиотской войны не было бы, если бы не…
– Хорошо залил, Петрович, – сказал Федор. – Я не знаю, как там было. Может, раньше и бананы на березах росли. Но вот скажи, если все уже поломано, то вот нам что делать? Разве не нужно учить наших поломанных баб? У них же тоже все набекрень. Бабу нужно учить, иначе она не будет тебя уважать. Она же баба.
– Согласен, – неожиданно проговорил Иван Петрович. – Но только ту бабу, которая сидит в тебе. Вот ее-то и нужно бить, причем лупить беспощадно.
– О! – восхищенно сказал Степан.
– Ты на что намекаешь? – Федор снова сжал кулаки.
Иван Петрович смерил его взглядом, выдержал паузу.
– Ты, Федор, не кипятись. Старших уважать нужно.
– Да я так… – Федор тут же смягчился.
– Но я понимаю, о чем ты, – продолжал Иван Петрович. – Есть такие бабы, которым мозги можно вправить только кулаком. Что это за бабы?
– Что за бабы? – вопрошал Степан.
