На пороге склада – начальник. Румяный, совсем молодой, – всего лет на пять его старше, но уже оплывший не по возрасту, с круглым животиком, выпирающим из-под чистой белой рубашки. Черный галстук в горошек, гордо ломаются наглаженные стрелки черных брюк. Под ними, прямо посреди раскисшей весенней жижи аккуратно сияют блестящие ботинки-лодочки. Чванливый взгляд свысока, оттопыренная губа, длинная сигарета с фильтром.
– Глухой, штоле?.. Эй! Давай, давай, профессор! – вполоборота кричит он понурому старичку-грузчику в больших треснутых очках.
– Ничего. На фонарях бы вас вешать… – Том отворачивается и идет прямо через лужи к выходу.
– Том, ты что? – Монгол тряс его за плечо.
– А? Не, нормально. – Том улыбнулся, глянул исподлобья на новых знакомых. – Задумался просто. Дайте гитару.
– Браво! – грустно сказала Люда, хлопнув в ладоши.
– Хорошая песня. – Степан вытащил стодолларовую бумажку и сунул Тому. Из его сумки посыпались на стол зеленые купюры.
– Зачем мне это? – Том испуганно отстранился.
– Э, стоп, – вдруг сказал Федор. – Погоди. Это как бы про нас песня? Это наезд?
– Эх, Федор, деревянная твоя душа! – Степан даже просветлел лицом. – Вот! Вот! Видишь, какие пацаны! Я же говорил тебе, что есть такие. Мне не жалко, а им не надо. У них в голове и карманах гуляет ветер свободы, а мне дорого то, что не продается. Значит, будем с этим бороться вместе. Насчет денег – это правильно.
Он отшвырнул деньги.
– Степан! – Укоризненно протянула Люда, оглянулась по сторонам, поспешно сгребла со стола содержимое Степановых карманов в свою сумку.
В кафе включили веселую музыку. Люди потянулись на небольшую танцплощадку.
– Посмотрю на море. – Том вылез из-за стола, подошел к голубому парапету, закурил. Внизу, в тупичке на набережной прятались влюбленные парочки. Слева чернел в сумерках силуэт Медведь-горы. Небо померкло: планету укрыла своими крыльями синяя бабочка ночи.
Он молча смотрел на море и, несмотря на алкоголь, все никак не мог отделаться от тяжелого камня на сердце, мысленно возвращаясь к пережитому. Их приключение будто выцвело враз, потеряло важность. Все вокруг стало пустым, неинтересным, бессмысленным.
«Плевать на все, домой поеду», – подумал он, выбросил окурок и вернулся за стол.
Рядом, но так неизмеримо далеко, стоял гул веселья, звенела посуда, мелькали в танце потные, раскрасневшиеся, веселые лица. Иван Петрович уже клевал носом. Федор пил водку, резко запрокидывая назад свою тяжелую чугунную голову. Люда молча курила, Степан обнимал Люду и пытался петь.
– Ой-да не вечер, да не ве-е-чер! Мне-е малым-мало… Водки мне мало! Водки хочу!
Тут же появился официант.
– Держи! – Федор протянул ему стодолларовую купюру. – Два пузыря принеси. Сдачу себе оставь.
– Федор, хватит! – беспомощно страдала Люда.
– Ну нет у меня другой бумаги, – сердито буркнул тот.
– Не жадничай! Жадность – сестра нищеты, – смеялся Степан. – И ведь не поймет! Все беды от баб! Правда, Иван Петрович?
Иван Петрович поднял голову, посмотрел на Степана нетвердым взором и отрицательно помахал пальцем.
– Неее-ет. Не от баб, – ясно сказал он. – Дайте воды.
Ему подвинули стакан колы.
– Растолкуй, Петрович! Ты умеешь! – мотнув головой, сказал Степан и поднял руку, чтобы все замолчали. Чувствовалось, что речи Ивана Петровича ему нравятся.
Иван Петрович отхлебнул из стакана, откашлялся, собрался с мыслями.
