– Те, у которых опять-таки не было нормального отца. Такая баба интуитивно ищет мужественность, но не понимает, что это такое и какая она должна быть. У нее нет ее образца, поскольку в детстве не было примера уверенной отцовской защиты, крепкого плеча. Она видела только грубость и хамство. И она находит грубость, убеждая себя в том, что это и есть мужественность. «Бьет – значит любит»: вы слышали что-либо дебильнее? Конечно, пофигизм хуже боли, но разве это норма?
– Лана, харош грузить, Петрович. Выпей, – сказал Федор.
Иван Петрович выпил и сказал:
– Дама и господа, я закругляюсь. Людочка, простите нас, мужиков. Хотя и не мы, мужчины, в этом виноваты. Возможно, когда-то мы научим этому своих детей, как-то восстановим нашу мужскую роль. Мы будем стараться, и просим вас терпеть и любить. Не лично вас, но в вашем лице… Всех женщин. И от имени… Всех мужчин…
– Спасибо! – Люда опустила глаза.
– А пойдемте гулять! – вдруг закричал Степан. Ему уже давно не сиделось на месте.
Пошатываясь, они всей компанией вышли из кафе. На их пути оказалась большая лужа.
– О, сейчас фокус покажу! – Степан указал пальцем в ее центр. – Смотрите! Здесь два мира. Это небо. Это то, куда мы уйдем.
Все глянули вниз, в лужу, где качались черные, на фоне фонаря, силуэты.
– А море – это откуда мы вышли! – заорал Степан, и прыгнул в самый центр лужи, обдав всех волной теплых, пахнущих асфальтом брызг.
Всем стало весело. Хохоча и вытираясь, компания двинулась по полутемной аллее.
– Петровича забыли! – Монгол обернулся и пошел назад.
Ивана Петровича как-то вдруг резко развезло. Шатаясь, он добрел до ближайшего фонаря, облокотился, чтобы отряхнуть штанину, чуть не упал. Монгол успел подхватить его под локоть, усадил на скамейку.
– Догоняйте! – остальные медленно двинулись дальше.
– Петрович, пойдешь? – Монгол без интереса глянул вслед удаляющейся компании. Ему не хотелось бежать следом. К тому же новый знакомый своей недавней речью будто расставил в его душе все по своим местам.
– Зачем они нам? – Иван Петрович пьяно улыбнулся и, приобняв Монгола как старого приятеля, небрежно махнул рукой. – Пропащие они люди, последние дни доживают. Жалко мне их. Молодые ребята, но глупые!
– Почему последние дни?
– Это же видно. Шальные деньги кружат голову. А что такое деньги? Это костыли неумения. Люди – они же как гусеницы. Одни всю жизнь жрут капусту, а другие превращаются в бабочек. Ты куришь? – Иван Петрович потянулся за сигаретами.
– Закурю. – Монгол сел рядом. – А ты учитель?
– Нет… – Иван Петрович неопределенно махнул рукой и близоруко уставился на собеседника своими бесцветными глазами. – Я, скажем так, в сфере подбора кадров. Все люди живут в масках, потому что привыкли так жить. Да и не могут они по-другому. Я разбираю их спектакли, изучаю роли. Роли могут быть прекрасными и неуклюжими, но я смотрю не на это. Важна не сама роль, а то, насколько глубоко человек сросся со своей маской. Такое случается иногда, и горе тому, с кем это случилось. Ведь сам актер никогда не пишет свою роль. Зачастую он даже не знает, кто его режиссер, кто управляет им, кто создал его маску… Брат наш Зигмунд копал в том же направлении, но, как мне кажется, немного не в ту сторону. Дело не столько в детских травмирующих переживаниях, сколько вообще в детском опыте, в окружении. Я тебе больше скажу. Я уверен, что человек становится революционером, авантюристом или социопатом не тогда, когда его доконала власть, а только потому, что в его детстве между матерью и отцом не было нормальных отношений. Иначе бы он отрефлексировал любую психологическую травму еще в детстве, в семье.
– А Ленин? Он же вождь, революционер.
– А что – Ленин? У Володи Ульянова отец месяцами дома не появлялся. Все ездил с инспекциями народных училищ, занимался крестьянским просвещением. Благородно? Да! Но это было для него важнее воспитания своих детей! Есть такая порода людей: вечные командировочные, ратующие за большое дело. Любители помогать дальнему, забывая ближних.
– У меня тоже в семье… Папка бросил, – неожиданно для себя сказал Монгол. – Алименты не платил. Теперь в бегах.
Иван Петрович неуклюже расплылся по скамейке, сорвал с ближайшего лаврового куста жесткий ярко-зеленый листок, задумчиво пожевал его.
– Это видно. Забудь.
– Я и так его почти не помню.
