— Все та же, подтвердила съ такою же въ свою очередь тронутою улыбкой Настасья Дмитріевна;- у нея вѣдь маленькое состояніе послѣ отца осталось, но оно у нея все на бѣдныхъ ушло. Александра Павловна ей этотъ домикъ купила съ полнымъ хозяйствомъ и взяла съ нея слово сохранить все это въ цѣлости до смерти, а то она бы опять все раздала… Ноги теперь у нея слабы стали; бѣгать по больнымъ и нуждающимся, какъ бывало прежде, ей уже тяжело становится, такъ она квартиру свою въ страннопріимный домъ обратила. Вѣчно у вся какія то старушки недужныя живутъ, да дѣти сироты, которыхъ она какъ-то удивительно всегда умѣетъ пристраивать къ добрымъ людямъ… Мнѣ тамъ очень хорошо живется! вырвалось какъ бы помимо воли у дѣвушки.
Ашананъ пристально взглянулъ на нее своими большими черными глазами и вздохнулъ почему-то во всю грудь.
— Такъ я къ вамъ и Лизаветѣ Ивановнѣ объявлюсь сегодня непремѣнно, Настасья Дмитріевна, сказалъ онъ, — и надѣюсь съ добрыми вѣстями.
Онъ крѣпко пожалъ ей руку, проводилъ до передней, раскланялся съ оттѣнкомъ какой-то особой почтительности — и, Богъ вѣсть чѣмъ необыкновенно довольный, вернулся своими мелками шажками въ кабинетъ, гдѣ Ростиславцевъ въ ожиданіи его раскладывалъ уже третій пасьянсъ.
Mihi praeter omnes angulus ridet.
Захочу, одинъ въ четырехъ каретахъ поѣду.
Это былъ одинъ изъ тѣхъ, выросшихъ какъ грибы послѣ пожара Двѣнадцатаго Года, деревянныхъ, оштукатуренныхъ въ позднѣйшее время, одноэтажныхъ домиковъ, комнатъ въ пять шесть, съ мезониномъ въ двѣ "свѣтелки", надъ скрипучею лѣстницей, какихъ еще не мало — и слава Богу! — осталось въ Москвѣ бѣлокаменной;- одинъ изъ тѣхъ домиковъ съ крошечнымъ садикомъ и цвѣтничкомъ подъ самыми окнами, гдѣ въ комнатахъ вѣчно пахнетъ жженымъ кофе и геранью, и по чисто вымытому полу, отъ двери къ двери, бѣжитъ дорожка изъ толстой парусины; на почетномъ мѣстѣ въ гостиной, чинно уставленной старинною краснаго дерева мебелью, висятъ литографированныя изображенія императора Николая I-го или митрополита Филарета, оклеенныя чернымъ бордюромъ по стеклу, да глядитъ съ почернѣвшаго полотна какой-нибудь дѣдъ секундъ-майоръ въ екатерининскомъ мундирѣ;- одинъ изъ тѣхъ тишайшихъ уголковъ въ которыхъ пришлаго, усталаго отъ жизненной битвы человѣка охватываетъ внезапно неотразимымъ ощущеніемъ мира и забытья…. "Такъ бы кажется и опочилъ здѣсь до втораго пришествія", проносится у него на мигъ въ головѣ. — "Если до этого не успѣешь ты тутъ десять разъ умереть со скуки", скептически договариваетъ онъ себѣ, вздыхая, минуту спустя…
Лизавета Ивановна Срѣтенская не скучала въ своемъ "пріютѣ", какъ называла она принадлежавшій ей домикъ у Харитонія въ Огородникахъ. Она чувствовала себя въ немъ "какъ въ Царствіи Небесномъ" и смущалась порою лишь мыслью о томъ что "вотъ ей дано такъ много, а у другаго ни крова, ни хлѣба", и что она этимъ "можетъ соблазняетъ иного на зависть", а въ Писаніи именно сказано чтобы не быть для ближняго предметомъ соблазна… Она очень боялась всегда "приступа" этой мысли, такъ какъ за нею постоянно слѣдовалъ въ мозгу маленькой особы прямой изъ нея выводъ: "отдай все во имя Его", побудившій ее уже разъ въ молодости обратить себя добровольно въ нищую. А отдать она не почитала себя теперь въ правѣ, такъ какъ "анделъ" ея, Александра Павловна, "уготовавъ ей этотъ пріютъ для мирнаго въ старости житія и кончины", очень бы уже огорчилась еслибъ она, Лизавета Ивановна, этимъ "пренебрегла"… "Анделъ Александра Павловна", къ тому же, въ не частыя побывки свои въ Москвѣ постоянно останавливалась у нея въ этомъ домикѣ (домъ за Покровкѣ, наслѣдіе Остроженковъ, оставался все также никогда Троекуровыми не обитаемымъ) съ сыномъ своимъ Васей. — "Христовымъ избранникомъ", какъ называла его Лизавета Ивановна, питавшая къ мальчику какое-то восторженно благоговѣйное чувство вслѣдствіе одной особенности, о которой въ свое время узнаетъ читатель… Она поэтому тщательно старалась не допускать себя "путаться мыслями за счетъ дома и прочаго", хотя бы и "спасенья себя ради".
