— Провъ Ефремычъ! вскликнула она, быстро направляясь къ нему, — вы вернулись… давно?… А Тоня гдѣ же?
— Здравствуйте, сестрица, какимъ-то поразившимъ ее съ перваго раза дѣланнымъ тономъ выговорилъ онъ въ отвѣтъ, подымаясь съ мѣста и церемонно подходя ей къ ручкѣ. — Сестрица ваша Антонина Дмитріевна за границей продолжаетъ пребывать, добавилъ онъ тутъ же съ насилованною усмѣшкой.
У Лариной ёкнуло сердце отъ какого-то дурнаго предчувствія…
— Лизавета Ивановна, голубушка, здравствуйте, мы съ вами еще не видались сегодня, поспѣшно промолвила она, проходя къ ней и цѣлуясь съ ней щека въ щеку. — Шуринъ это мой, указала она на гостя, — сестры мужъ, Провъ Ефремовичъ Сусальцевъ.
— Знаю, анделъ мой, знаю, сказывали они мнѣ. Чрезъ Николая Иваныча, золотаго моего, узнали что вы у меня стоите и пріѣхали они вотъ, объяснила маленькая особа съ оживленнымъ выраженіемъ за своемъ сморщенномъ какъ печеное яблоко старческомъ личикѣ.
Ей далеко еще шестидесяти лѣтъ не было, но, глядя на нее, невольно приходилъ въ голову вопросъ: "въ чемъ у вся душа держится"? какъ говорятъ въ народѣ. Эта ея вѣчно болѣвшая за все и всѣхъ душа словно спалила ея хрупкій физическій организмъ и "держалась" въ разрушенномъ тѣльцѣ, дѣйствительно, словно лишь въ силу какихъ-то еще невѣдомыхъ наукѣ физіологическихъ законовъ; вся она была точно прозрачная, безъ кровинки подъ кожей, худая и хилая, какъ малый ребенокъ, по попрежнему бодрая и свѣтлая духомъ, вѣчно озабоченная ближнимъ и забывающая о себѣ, никогда не жалуясь и каждаго утѣшая, — утѣшая тѣмъ именно донимающимъ душу словомъ что извлекаетъ воду живую изъ камня безчувственнаго…
— Вотъ вы съ братцемъ и поговорите, анделъ мой, поговорите по душѣ, лепетала она съ болѣзненнымъ напряженіемъ въ чертахъ, опираясь обѣими руками о столъ чтобы приподняться со своего мѣста, — а мнѣ еще къ отцу Павлу надо, къ благочинному, насчетъ дьячихи-вдовы попросить…
— Какъ же это вы пойдете, милая. Дождь какъ изъ ведра льетъ, заботливо замѣтила ей Настасья Дмитріевна, — и ноги у васъ слабы такъ…
— И ничего, поплетусь помаленьку — дойду; недалечко вѣдь, за проулокъ сейчасъ и къ крылечку его выйдешь… Коли нужно — Богъ завсегда силы дастъ; это вы безъ сумленія будьте, анделъ мой… До пріятнаго свиданія, сударь, обернулась она на Сусальцева, — займите сестрицу словомъ хорошимъ, утѣшнымъ; не весела все она у насъ, задумчивая… Извѣстно, каждому крестъ нести дано, заключила она нежданно, пристально глянувъ ему въ лицо, — и сердце знаетъ горе души своей, въ Притчахъ премудраго Царя Соломона сказано… До пріятнаго свиданія!…
И она тихо поплелась изъ комнаты.
Сусальцевъ проводилъ ее долгимъ взглядомъ:
— Почтеннѣйшая старушенція надо быть! какъ бы безсознательно вырвалось у него громко.
— Ее "Божьею душой" зовутъ, и совершенно справедливо, молвила Настасья Дмитріевна;- я не знаю какъ и благодарить Николая Ивановича Ѳирсова за то что далъ онъ мнѣ случай сойтись съ нею… Вы чрезъ него узнали что я въ Москвѣ и здѣсь? поспѣшила она спросить.
— Чрезъ него; онъ мнѣ письмо ваше къ нему показывалъ.
— Такъ вы изъ нашихъ сторонъ теперь, не прямо изъ-за границы?
— Я полтора мѣсяца какъ оттуда вернулся, мрачно отвѣтилъ Сусальцевъ.
— Изъ Парижа? спросила дѣвушка какъ бы съ тѣмъ лишь чтобы спросить что-нибудь: она чуяла что онъ пріѣхалъ къ ней недаромъ, не изъ какой-нибудь "родственной учтивости", а съ чѣмъ-то что должно было принести съ собою новую печаль ея давно пріобыкшему къ однѣмъ печалямъ сердцу и инстинктивно отдаляла моментъ когда это что-то сдѣлается ей извѣстнымъ.
— Изъ Венеціи прямымъ путемъ, отвѣтилъ онъ на ея вопросъ.
— Тоня тамъ… осталась? спросила она опять слегка дрогнувшимъ голосомъ.
— Была тамъ-съ когда я уѣзжалъ, а теперь гдѣ — мнѣ неизвѣстно.
"Вотъ оно"! пронеслось въ мозгу Настасьи Дмитріевны, и губы ея побѣлѣли.
— Она вамъ не пишетъ? растерянно пробормотала она.
— Собственноручныхъ строкъ своихъ не удостоиваетъ, словно прошипелъ Сусальцевь, — вмѣсто нихъ за то на дняхъ пріятную цыдулку въ видѣ банкирскаго перевода имѣлъ счастіе получать.
Дѣвушка недоумѣвая поглядѣла на него только.
— Я объ Антонинѣ Дмитріевнѣ желалъ именно объясниться съ вами, сестрица, началъ черезъ мигъ Провъ Ефремовичъ, укладывая могучія длани свои на колѣни, между тѣмъ какъ она устало опускалась на стулъ, только-что оставленный Лизаветой Ивановной;- я всегда почиталъ васъ за вполнѣ уважительную особу и смѣю надѣяться что могу дѣйствительно поговорить съ вами "по душѣ", какъ сказала отлично эта ваша почтенная хозяйка, съ которою имѣлъ я сейчасъ удовольствіе бесѣдовать.
Онъ видимо старался говорить "красно" и "степенно".
— Конечно можете, тихо произнесла она.
Онъ опустилъ голову и, слегка вздохнувъ, поднялъ ее опять.
— Какъ если, заговорилъ онъ своеобычнымъ оборотомъ, — были бы вы, сестрица, мужняя жена и отъ этого своего мужа кромѣ ласки, уваженія, и можно сказать, полнаго баловства ничего не видали съ самаго дня замужества, почли ли бы вы что за это надо вамъ быть ему благодарной?
— Я полагаю… Да, конечно, я была бы ему за это благодарна, твердо выговорила дѣвушка подумавъ.
