Нѣкій Левіаѳановъ изъ удаленныхъ учителей [50], состоявшій подъ надзоромъ полиціи и редактировавшій въ то же время издававшійся за казенную субсидію мѣстный листокъ, помѣстилъ въ немъ подъ заглавіемъ Современныя задачи искусства цѣлый трактатъ по поводу исполненія въ первый разъ Лариною роли Катерины въ Грозѣ. Въ трактатѣ доказывалось что въ-тотъ-молъ могучій моментъ развитія до котораго достигло современное человѣчество, производительность носящая названіе художественной потеряла всякое самостоятельное значеніе та въ правѣ существовать лишь какъ послушное орудіе иныхъ гражданскихъ цѣлей, — что-молъ "давно и доказано геніальнымъ критикомъ Темнаго Царства" [51]. "Изъ этого совершенно ясно, говорилось далѣе, что каждое литературное, а тѣмъ паче драматическое (какъ наиболѣе непосредственно дѣйствующее на массовые инстинкты) произведеніе заслуживаетъ вниманія лишь потолику поколику имѣетъ важность "заключающійся въ немъ гражданскій мотивъ". Разумѣя "важнѣйшими" изъ такихъ "мотивовъ" тѣ въ коихъ изображается "борьба личности съ пригнетающею ея свободу неправдой существующихъ соціальныхъ условій" и признавая въ этомъ отношеніи Грозу Островскаго "вещью по силѣ протеста не имѣющею себѣ равной во всей литературѣ", г. Левіаѳановъ переходилъ затѣмъ "къ игрѣ молодой артистки, появленіе которой въ роди Катерины", восклицалъ онъ, "было цѣлымъ откровеніемъ для интеллигентной части ***ской публики"… Объ "откровеніи" впрочемъ говорилось мало, но очень много и пространно опять о "честности служенія идеѣ", проявлявшейся де въ каждомъ словѣ, жестѣ, взглядѣ гжи Лариной-Катерины, которые и вызывали-молъ поэтому особенно восторженныя выраженія сочувствія со стороны нашей дорогой университетской молодежи, всегда столь чутко относящейся къ каждому проявленію высокихъ идеаловъ свободы (стоявшее вслѣдъ за этимъ слово "равенства" было почему-то единственное во всей статьѣ вычеркнутое вице-губернаторомъ, цензуровавшимъ газету) и братства человѣческихъ отношеній"… Статья заканчивалась весьма "ядовитымъ" намекомъ на всѣмъ извѣстную въ городѣ компанію нѣкоторыхъ отставныхъ военныхъ и статскихъ генераловъ, холостяковъ доживавшихъ въ *** остатокъ своихъ веселыхъ и даже бурныхъ когда-то дней. Гласилось именно слѣдующее: "Одни старики-жуиры и отставные бонвиваны, которыхъ обрѣтается еще малая толика въ нашемъ губернскомъ бомондѣ, состоящіе и понынѣ въ рангѣ пѣтуховъ-цѣнителей античныхъ прелестей гжи Фіоринской-Ларапиніеръ, — да простятъ намъ читатели этотъ каламбуръ невольно просящійся подъ перо когда заходитъ рѣчь о столь заслуженной артисткѣ какъ гжа Фіоринская, — однѣ эта превосходительныя руины оставались равнодушными къ блестящему успѣху гжи Лариной и даже видимо старались выражать противъ него протестъ своимъ комильфотнымъ молчаніемъ и кислыми улыбочками. Но да не смутится этою беззубою манифестаціей наше восходящее театральное свѣтило: сіи послѣдніе Могикане крѣпостническихъ временъ — уже не люди; это живыя мощи, которыхъ пренебрегла убрать съ лица земли безпощадная, выражаясь языкомъ московскихъ классиковъ, коса времени. Sit eis terra levis!"
Статья произвела въ городѣ эффектъ необычайный. "Жуиры" и "бонвивнаы" отправили одного изъ своихъ съ выраженіемъ негодованія на нее и жалобой къ губернатору. Губернаторъ принялъ посланнаго въ объятія и чуть не плача выразилъ ему со своей стороны "глубочайшее соболѣзнованіе о такой непріятности". — "Но какъ же вы, ваше превосходительство, можете допускать чтобы подобные пасквили печатались въ газетѣ издающейся за казенныя деньги, подъ вашимъ ближайшимъ наблюденіемъ?" спросилъ его тотъ. — "Je n'у puis rien, mon cher, je n'у puis rien", и почтенный администраторъ судорожно пожалъ плечами, "въ статьѣ антиправительственнаго я ничего не наxoжy, да и вообще"… Онъ наклонился къ уху своего собесѣдника и прошепталъ: "Я могу вамъ показать, noir sur blanc, секретную инструкцію вмѣняющую намъ начальствующимъ лицамъ, въ обязанность: не раздражать прессу…" Представитель генераловъ "жупровъ" съ тѣмъ и отъѣхалъ какъ говорится, а сами генералы перестали посѣщать театръ, равно какъ и губернаторскій домъ… Ларинцы въ свою очередь послали редактору мѣстнаго листка трехъ "депутатовъ" изъ своей среды для выраженія ихъ "глубочайшаго сочувствія его гражданскому мужеству" и врученія ему "почетнаго" билета на имѣвшій быть вскорѣ послѣ того студентскій балъ. На балѣ этомъ послѣ ужина, вслѣдъ за обильными возліяніями пива и иныхъ вдохновительныхъ напитковъ, торжествующаго Левіаѳанова — его тутъ же единогласно провозгласили "вторымъ Добролюбовымъ" — "дорогая молодежь" подвергла качанію до безчувствія и отвезла мертвецки пьянаго домой…
