Дни посвященные Лариной изученію своей роли была счастливыми днями въ ея существованіи. Она въ первый еще разъ дѣйствительно "уходила вся въ чужую жизнь", осуществляла ту свою мечту художественнаго воспроизведенія о которой говорила Троекурову во Всѣхсвятскомъ. Она чувствовала себя объятою какимъ-то "священнымъ пламенемъ восторга". Какую личность, какую женщину приходилось ей изображать, какое богатство, какое безконечное разнообразіе мотивовъ, оттѣнковъ, звуковъ заключалось въ этомъ "характерѣ", какая игра взаимно противорѣчащихъ побужденій и чувствъ сведенныхъ въ одинъ гармоническій, неотразимый аккордъ: нѣжность, страсть, обольщеніе, гордость, мстительность, жажда жизни и презрѣніе смерти!… И все это въ широкихъ, изящныхъ рамахъ царственности и культуры, въ высшихъ формахъ той воспитанности которая ей, Лариной, ставилась въ упрекъ студентомъ Коробкинымъ, отъ которой приходилось и точно чураться ей за сценѣ въ виду "реальнѣйшаго" изображенія типовъ современной отечественной драматургіи… "Марія Стюартъ — отъ одного этого имени будто розами вѣетъ", говорила она себѣ со счастливою улыбкой, и уста ея невольно шептали Шиллеровскіе стихи заученные ею еще въ дѣтствѣ,- обращеніе плѣнной королевы къ облакамъ пробѣгавшимъ по небу надъ ея темницей съ мольбой отвести привѣтъ ея Франціи, "отечеству ея молодости (mein Jugendland)":
Она добыла все что можно было достать въ городѣ историческихъ матеріаловъ относящихся до шотландской королевы, перечла два извѣстные романа Валтеръ-Скотта (Аббатъ и Монастырь) въ которыхъ, по свидѣтельству Минье, [52] "великій романистъ сумѣлъ изобразить ея обаятельную личность въ такой полнотѣ и правдивости красокъ до которыхъ не могли достичь самые тщательные и подробные историческіе этюды о ней", — перечла, подолгу останавливаясь на каждой страницѣ, вдумываясь въ каждую черту, въ каждое слово вложенное авторомъ въ уста Лохлевенской узницы. [53] Только послѣ этой предварительной подготовки перешла она къ самой драмѣ, къ изученію своей роли. Въ первый разъ при этомъ воспользовалась она своимъ первенствующимъ теперь положеніемъ въ театрѣ: она потребовала отъ антрепренера и Славскаго "не менѣе осьми полныхъ репетицій", объявляя рѣшительно что "въ противномъ случаѣ отказывается участвовать въ бенефисѣ". Не довольствуясь этимъ, она то и дѣло зазывала къ себѣ репетовать отдѣльныя сцены того или другаго изъ участвовавшихъ въ драмѣ товарищей (ее любили въ труппѣ сколько могутъ актеры любить другъ друга и довольно охотно дѣлали ей пріятное), а въ томъ числѣ игравшаго роль Мортимера молоденькаго женьтремье Печорина, актера съ миловидною наружностью и горяченькимъ темпераментомъ, котораго ненавидѣлъ и почиталъ соперникомъ своимъ у Лариной Славскій. Отставкой корнетъ, прослужившій не болѣе двухъ лѣтъ въ полку и поступившій на сцену, какъ сама Ларина, по врожденной страсти къ лицедѣйству, Печоринъ (псевдонимъ) четвертый годъ перекочевывалъ съ одного провинціальнаго театра на другой, не заходя до сихъ поръ, какъ и она, роли по душѣ во всемъ томъ злополучномъ репертуарѣ который выпадалъ на долю его амплуа. Онъ ухватился теперь за Мортимера со всѣмъ пыломъ молодаго честолюбія рвавшагося "выйти на большую дорогу". Онъ былъ мало образованъ, крайне наивенъ и недалекъ по природѣ, но у него имѣлось то неизъяснимое артистическое чутье которымъ угадывается многое, что не дается часто самому добросовѣстному и тщательному труду другаго. Ларина замѣтила это въ немъ съ первыхъ же дней ихъ совмѣстнаго служенія. Она теперь въ интересахъ піесы сочла нужнымъ "зааяться" имъ, "понаправить его"… Онъ выслушивалъ ея совѣты, принималъ ея указанія съ глубокимъ вниманіемъ, съ пылавшими отъ удовольствія и благодарности глазами, и съ каждымъ разомъ становился все болѣе и болѣе удовлетворительнымъ… "Знаете, сказала ему однажды поощрительно Настасья Дмитріевна, оставшись съ нимъ вдвоемъ у себя, — вы гораздо лучше сыграете Мортимера чѣмъ этотъ вѣчный позёръ Славскій — Лейстера." У Печорина мгновенно все лицо покрылось краской и задрожали губы. "Все это вы, вы"… прерывающимся голосомъ пролепеталъ онъ, схватилъ шапку и выбѣжалъ изъ комнаты…
