Но она была дѣйствительно честна, — честна въ смыслѣ нѣсколько болѣе серіозномъ чѣмъ то "служеніе идеѣ" въ роли Катерины въ Грозѣ о которомъ трубили Левіаѳановы и K°, и умна въ придачу. Она нисколько не обольщалась на счетъ внезапнаго своего "блестящаго успѣха" и отнюдь не удовлетворялась имъ. Въ немъ было даже что-то колючее, чуть не оскорбительное для нея, — сознаніе несоразмѣрности награды съ заслугой. Всѣ эти чествованія и шумъ поднятый изъ-за нея были — это было ей совершенно ясно — нѣчто не имѣющее ничего общаго съ дѣломъ искусства, дѣломъ которому она дѣйствительно стремилась служить. Оваціи "дорогой университетской молодежи" имѣли въ виду не ее лично, не ея "далеко еще незрѣлую игру," строго говорила она себѣ,- а того удачливаго "политическаго агитатора" сумѣвшаго "удрать", по выраженію студента Коробкина, изъ мѣста ссылки своей за границу. На все очевидно возлагались лавры заслуженные въ понятіяхъ этой молодежи "подвигомъ" ея брата "въ борьбѣ съ автократіей"; она, по тѣмъ же понятіямъ, должна была быть "поддерживаема" не потому что она талантъ, а на основаніи того что она имѣетъ честь быть его сестрой… Сама Настасья Дмитріевна сомнѣвалась въ себѣ, въ этомъ талантѣ, который превозносили теперь въ ***,- сомнѣвалась именно потому что та, носившая названіе "интеллигентной", часть публики въ которой чаяла она найти себѣ компетентныхъ цѣнителей и судей, видимо подчеркивала своими рукоплесканіями почти исключительно мѣста заключавшія въ себѣ, или въ которыхъ эта публика думала видѣть, намекъ за все ту же "идею" извѣстнаго пошиба. До художественности, доброкачественности, отдѣлки ея игры интеллигентамъ этимъ видимо никакого дѣда не было, — да "едва ли и понимали они что-либо въ этомъ", должна она была весьма скоро убѣдиться… Самый репертуаръ который приходилось исполнять ей, все это наводненіе піесъ изъ русскаго современнаго быта, порожденное театромъ Островскаго, съ ихъ "направленіемъ", съ ихъ плоскимъ, неумѣлымъ, часто и совсѣмъ безграмотнымъ разговоромъ, съ ихъ все тѣми же, вездѣ, до отчаянія шаблонными характерами плута капиталиста, "барина" развратника и глупца, учителя мученика "гражданскихъ убѣжденій" и "развитой" дѣвицы въ образѣ гуверантки или "курсистки", представляло собою такое поразительное однообразіе мотивовъ, такое отсутствіе данныхъ изъ которыхъ могло бы въ исполненіи создаться сценически жизненное, оригинальное и интересное само по себѣ лицо что ей "рѣшительно, чувствовала она, не за чемъ было настоящимъ образомъ испробовать себя"… "Неужели," говорила она себѣ внутренно въ тѣ минуты тоскливаго раздраженія нервовъ которыми такъ обилуетъ жизнь артиста, "не отбиться мнѣ никогда отъ протестующаго" хныканія Воспитанницъ и Бѣдныхъ Невѣстъ, отъ этихъ все тѣхъ же жалкихъ словъ, все той же слезливой жертвы родительскаго или общественнаго гнета! Хотя бы дали разъ расправить крылья на настоящей роли"!.. Ее все настоятельнѣе тянуло къ поэзіи женскихъ типовъ Шекспира и Шиллера. "Сыграть Корделію, Дездемону, королеву въ Донъ-Карлосѣ; говорить этимъ благороднымъ, изящнымъ языкомъ, чувствовать себя на сценѣ женщиной, а не все тою же овцой покорною или возмущенною, — о, только послѣ этого могла бы она сказать себѣ вѣрно, призвана ли она дѣйствительно быть актрисой художницей своего дѣла"!..
Этому желанію ея суждено было осуществиться: "Знаменитый Славскій, имѣвшій лично претензію "умѣть носить костюмъ" и "подъѣзжавшій", какъ говорится, къ ней со всѣхъ сторонъ, задумалъ поставить въ свой бенефисъ, въ угоду ей, Марію Стюартъ, въ которой предназначалась ей главная роль. Фіорниская, еще желтая послѣ болѣзни, но разчитывавшая произвести эффектъ на публику количествомъ имѣвшихся у нея настоящихъ и фальшивыхъ брилліантовъ, безъ особаго неудовольствія согласилась играть Елизавету. Самъ Славскій игралъ Лейстера.
