На бенефисъ Славскаго собрался весь городъ. Сами генералы "жуиры", которымъ бенефиціантъ, весьма потѣшавшій ихъ всегда за ужиномъ въ клубѣ своей "blague de tous les diables", развезъ билеты по домамъ со "слезною" просьбой "не испортить ему праздника своимъ отсутствіемъ", рѣшили нарушить на этотъ разъ данный ими вслѣдъ за статьей Левіаѳанова обѣтъ "ne plus remettre les pieds dans cette sale boutique" (то-есть театръ) и заняли in corpore cbou прежнія мѣста въ первомъ ряду креселъ. Въ качествѣ людей бывалыхъ "вкусившихъ наслажденія искусствомъ на всѣхъ извѣстныхъ сценахъ Европы" они не ожидали особеннаго удовольствія отъ "старомодной, сентиментальной нѣмецкой драмы" и еще менѣе отъ исполненія ея провинціальною труппой; но зрѣлище "великолѣпныхъ плечъ" Фіорниской и состязаніе ея съ Лариной "cette petite morveuse prétendant jouer du vrai tragique", должны были въ ихъ понятіи послужить имъ нѣкоторою "компенсаціей" за чаемую скуку… Ларинцы, со своей стороны, готовились дружно "всею партіей" поддержать "свою" актрису: въ этомъ въ сущности заключался для нихъ весь интересъ предстоявшаго спектакля. Что должно было даваться за этомъ спектаклѣ, было для нихъ безразлично… Да и въ самомъ дѣлѣ, Марія Стюартъ, Шиллеръ, "этотъ добрый пошлякъ Шиллеръ" (sic), какъ выражался одинъ изъ "отцевъ умственнаго движенія въ Россіи" въ шестидесятыхъ годахъ [54],- что могли сказать имъ эта имена? Счастливые сыны реальнаго вѣка, воспитанные своими авторитетами на презрѣніи исторіи и "эстетики", — для нихъ все это было звукъ пустой, нѣмыя этикетки за сосудахъ съ невѣдомымъ содержаніемъ…
При такомъ "настроеніи" своихъ зрителей вышла предъ ними Ларина въ темныхъ тканяхъ заключенной въ англійскомъ замкѣ королевы-красавицы, съ длиннымъ чернымъ вуалемъ, падавшимъ съ головы ея до колѣнъ… Въ залѣ воцарилась мгновенно мертвая тишина. Съ первыхъ же словъ разговора Маріи съ приставленнымъ надзирать за нею суровымъ пуританиномъ (сэръ Амміясъ Паулетъ) зазвенѣла какая-то всѣмъ сочувственная, находившая себѣ эхо въ каждомъ изъ присутствовавшихъ нота. Это былъ именно тотъ тонъ, тотъ звукъ голоса который приличествовалъ этой женщинѣ, этому долголѣтнему, истомившему, но не сломившему царственный духъ ея страданію, и эта же внимавшая ей неподготовленная, равнодушная или враждебная "эстетикѣ", толпа зрителей поняла это тѣмъ таинственнымъ чутьемъ высшаго что хранитъ въ глубинѣ своей каждая человѣческая душа и что внезапно, часто безсознательно, но неотразимо исторгаетъ изъ нея отзвукъ на все отмѣченное печатью этого высшаго на землѣ… Ларину не прерывали теперь представители "дорогой университетской молодежи" обычными неистовыми рукоплесканіями, они жадно и нѣмо прислушивались къ падающимъ съ устъ ея размѣреннымъ періодамъ стихотворной рѣчи, и странное обаяніе производила за нихъ рѣчь эта и заключавшееся въ ней содержаніе. Въ этомъ ничего не было знакомаго имъ, близкаго, своего, никакого отношенія къ "злобѣ дня", никакой "гражданской идеи", предъ ними разыгрывалась скорбная повѣсть "давно замолкнувшихъ страстей", давно отошедшей во мракъ прошлаго борьбы двухъ властительницъ, двухъ непримиримыхъ женскихъ темпераментовъ: безпощаднаго разчета и преступнаго легкомыслія, ледянаго ума и обольстительнаго въ самыхъ ошибкахъ своихъ сердца, а между тѣмъ эта "безыдейаая" драма, помимо ихъ воли, "захватывала" ихъ, уносила въ струяхъ своего трагическаго теченія. Отъ нея вѣяло для нихъ чѣмъ-то чего не дано было тамъ вкушать отъ произведеній отечественныхъ драмокропателей, чѣмъ-то глубоко-трогательнымъ и незлобивымъ, чѣмъ-то высокочеловѣческимъ, спокойвымъ и благороднымъ. Въ узкую душную область ихъ убѣжденій врывалось живое представленіе иныхъ двигавшихъ людьми идеаловъ и побужденій, героическихъ самопожертвованій во имя задачъ и вѣрованій не имѣющихъ ничего общаго съ тѣми которыя учили ихъ чествовать Левіаѳановы и К°, съ высоты каѳедръ, со столбцовъ своихъ "просвѣтательныхъ" чаяаній… Обаяніе художественной концелціи держало ахъ въ своей власти; какимъ-то благодатнымъ, умиряющимъ умиленіемъ проникалась нежданно для себя теперь эта безпрестанно раздражаемая и раздраженная "молоде;къ"…
Ларина съ каждою новою сцеyой крѣпла въ своей роли. Она, со своей стороны, чутьемъ чуяла тотъ магнетически-взаbмодѣйствующій токъ, образующійся въ данные моменты между актеромъ и его публикой, при которомъ у исполнителя словно выростаютъ неодолимыя крылья на которыхъ онъ можетъ унести всѣхъ. Она уже не боялась за успѣхъ піесы, забыла о роли, она не играла, она сама переживала чувствомъ, кровью, нервами психическій процессъ изображаемаго ею лица… Въ знаменитой сценѣ встрѣчи съ Елизаветою (Фіоринская особенно старательно и удачно вела свою роль въ этой сценѣ), когда, вся горя негодованіемъ и гордостью, отплативъ язвительнымъ, непрощаемымъ словомъ за оскорбленіе, [55] Марія заставляетъ вѣнчанную обидчицу свою удалиться, "унося остріе стрѣлы ея въ груда", и кидается въ судорожномъ порывѣ на шею старой няни (Анна Кеннеди) со словами:
