Трагедія прошла восемь разъ въ теченіе мѣсяца, дѣлая полные сборы, — явленіе почти небывалое въ провинціальныхъ театрахъ. Руководители ***ской "интеллигенціи" почуяли даже въ успѣхѣ "такого сорта вещи" нѣчто въ родѣ бревна на пути шествія "освободительныхъ идей" въ любезномъ имъ отечествѣ. Нѣкій очень рьяный маленькій профессоръ, израильскаго рода, похожій не то на майскаго жука, не то за уличную тумбу, читавшій въ то время въ университетѣ "о Карамзинѣ" и "распатронивавшій" между прочимъ, какъ выражались его слушатели, бѣднаго исторіографа "на всѣ корки" за его Письма русскаго путешественника, въ которыхъ молъ онъ, "распространяясь на цѣлыхъ страницахъ объ игрѣ видѣнныхъ имъ въ Парижѣ актеровъ, какъ бы нарочито просмотрѣніе совершавшуюся тамъ въ то же время на глазахъ его революцію, это священнѣйшее право народовъ доросшихъ до сознанія своихъ правъ", — профессоръ этотъ, по тому же поводу, упомянулъ на лекціи весьма ловко о томъ "горячемъ сочувствіи" которое другой, "германскій писатель покрупнѣе гослодщва симбирскаго дворянина Карамзина", а именно Шиллеръ, питалъ "къ великому дѣлу свободы вынесенному на плечахъ своихъ Франціей на исходѣ XVIII вѣка". "Это былъ", подчеркивалъ маленькій человѣкъ, меча громы сквозь очки и потрясая кулачкомъ надъ лоснивишеюся будто отъ ваксы головой, "это былъ не позднѣйшій, офилистрившійся Шиллеръ какой-нибудь Мессинской Невѣсты или Маріи Стюартъ, — это былъ Шиллеръ первыхъ лучшихъ временъ своихъ, Шиллеръ Разбойниковь и Коварства и Любви, въ которыхъ горитъ благотворнымъ пожаромъ святая ненависть къ угнетенію и эксплуатаціи слабаго и бѣднаго сильнымъ и богатымъ!…" Слушатели поняли намекъ "либеральнаго" наставника иные опустили смущенно голову, другіе улыбнулись. Одному изъ ультра-Ларинцевъ намекъ даже и вовсе не понравился, онъ сложилъ обѣ руки въ трубочку и свистнулъ въ нее на всю аудиторію. Либеральный профессоръ, въ свою очередь, ощутилъ нѣкоторое смущеніе, закашлялся и перешелъ опять къ распатрониванію Карамзина… Левіаѳановъ, между тѣмъ, поучалъ публику въ своемъ листкѣ что "выходящій молъ изъ ряда талантъ гжи Лариной, способенъ конечно подкупать ея зрителей во всякой, какую ей ни вздумается исполнить роли", но что не слѣдуетъ забывать что Марія Стюартъ вмѣстѣ съ Орлеанскою дѣвой принадлежатъ къ числу самыхъ неудачныхъ драмъ нѣмецкаго поэта какъ по неинтересности вообще ихъ сюжетовъ, такъ и по мѣщански рутинному отношенію къ нимъ самого автора. "Вѣроятно поэтому", ядовито говорилось въ заключеніе, "піесы эти и пользуются свободнымъ обращеніемъ на россійскихъ театрахъ, между тѣмъ какъ произведеніе съ такимъ міровымъ значеніемъ какъ Вильгельмъ Телль заходится у насъ и понынѣ подъ строжайшимъ запретомъ"…
Лариной въ то же время приходилось расплачиваться за свои лавры. Отвергаемый ею Славскій не могъ простить ей ни своей неудачи, ни еще менѣе того "дерзкій пассажъ" съ нимь въ вечеръ его бенефиса, когда она на вызовъ ея публикой, вывела съ собою не его, бенефиціанта, перваго сюжета и "знаменитость", а "мозгляка актеришку, сволочь, цѣна которому грошъ"… "Это я вамъ припомню-съ"! отпустилъ онъ ей, стиснувъ зубы, тогда же за кулисами, въ ту минуту какъ она, чуть не падая за каждомъ шагу отъ изнеможенія, проходила со сцены мимо его въ свою уборную, а публика, вспомнивъ наконецъ о "виновникѣ праздника", выкликала теперь и его, Славскаго… Расшатавшаяся было связь его съ Фіоринской съ этой минуты окрѣпла сильнѣе прежняго. Достойная чета пустила тутъ же въ ходъ двойную кознь имѣвшую въ виду донять врага, какъ говорится, "не мытьемъ такъ катаньемъ". Съ одной стороны, о любовныхъ отношеніяхъ Лариной и Печорина повѣствовалось не только какъ о "фактѣ" не допускающемъ никакого сомнѣнія, но и сообщались при этомъ подробности изъ которыхъ можно было заключить что онѣ поступали въ общее свѣдѣніе не иначе какъ благодаря хвастливой невоздержности языка самого Печорина. Съ другой, въ одно изъ пріемныхъ matinées губернаторши, милостивымъ расположеніемъ которой пользовался Славскій, имъ была разказана самымъ невиннымъ и сочувственнымъ къ предмету его разказа тономъ "романическая исторія" одного бѣднаго юноши (онъ не назвалъ его фамилію) изъ судившихся по жихаревскому процессу" (ста девяноста трехъ), который де не будучи самъ ни въ чемъ замѣшанъ принялъ на себя добровольно вину одной страстно любимой имъ особы, принадлежавшей къ организаціи нигилистовъ и игравшей даже, какъ говорятъ, очень значительную роль между ними, и сосланъ былъ такимъ образомъ вмѣсто нея — она не была даже привлечена къ суду — въ Сибирь или куда-то за сѣверъ".
— Ah, quel héros, quel noble caractère! воскликнули на это его слушательницы, — а она за которую пострадалъ несчастный, она что?
— А она ничего, благоденствуетъ, иронически отпусталъ Славскій.
— Гдѣ же она, кто? Вы ее знаете?
Онъ значительно усмѣхнулся:
— Знаю.
— Можете сказать замъ кто?
— Нѣтъ, ужъ увольте, mesdames!
— Можете, покрайней мѣрѣ, сказать къ какому кругу общества она принадлежитъ.
Онъ какъ бы заколебался:
— Она… она — актриса, какъ бы помимо воли вырвалось у него.
