"Сокрушеніе врага и торжество добродѣтели въ лицѣ дѣвицы Лариной", какъ выражались ***скіе шутники, разумѣвшіе этимъ новыя восторженныя оваціи, которыя были сдѣланы молодой актрисѣ при выходѣ ея за сцену вслѣдъ за сдѣлавшимся тотчасъ же извѣстнымъ въ залѣ театра "наказаніемъ" Славскаго за оскорбленіе ея, не въ силахъ были разогнать то тяжелое, подавляющее настроеніе духа которое владѣло ею теперь. "Послѣ того что суждено мнѣ было испытывать въ жизни, ничто меня не устрашитъ и все отъ меня отскочитъ", похвалялась она Борису Васильевичу Троекурову въ молодой самонадѣянности своей, когда наканунѣ поступленія ея за театральное поприще, говорилъ онъ ей объ ожидавшихъ ее тамъ тяжкихъ испытаніяхъ… Въ дѣйствительности оказывалось что ничто отъ нея не "отскакивало", а каждая малость, напротивъ, причиняла ей paнy и засѣдала въ ней надолго. Мотивы къ вѣчно новымъ душевнымъ мукамъ какъ бы находили въ ней тѣмъ болѣе воспріимчивости чѣмъ давнѣе знакома она была со страданіемъ. Ее еще съ первыхъ дебютовъ начало гнести сознаніе безпомощности ея и сиротства среди этихъ "товарищей по искусству" съ которыми не связывало ее ничего кромѣ взаимныхъ репликъ на подмосткахъ сцены. Ее постоянно коробило внутренно отъ ихъ "нравовъ" и привычекъ, отъ ихъ "ремесленническаго" отношенія къ своему дѣлу. Ей подчасъ казалось что она рано или поздно должна задохнуться въ этой атмосферѣ раздраженныхъ самолюбій, лютой зависти и безпощадныхъ клеветъ, среди этой разнузданности рѣчей, въ невылазномъ омутѣ этихъ мелкихъ интригъ и грязныхъ кляузъ… Но ее лично щадило все это относительно пока случай, а затѣмъ и несомнѣнный ея талантъ не выдвинули ея на первый планъ, пока не объявлена она была "свѣтиломъ". Мелкая букашка, она могла кой-какъ пройти стороною отъ лужи; ей роковымъ образомъ слѣдовало быть обрызганною съ ногъ до головы разъ ей приходилось переѣзжать поперекъ этой лужи на золотой колесницѣ успѣха… Имя ея теперь было на всѣхъ устахъ, — а много ли чистыхъ человѣческихъ чувствъ въ этомъ мірѣ! Злостная, грубая, нелѣпая клевета пущенная на нее — она знала, она помнила извѣстную апофтегму Бомарше — отъ вся "всегда что-нибудь останется"…. "Найдутся всегда люди, десятки, сотни людей которые радостно ей, повѣрятъ и станутъ злорадно повторять ее другимъ"… Ларина была умна, мы уже сказали, и слишкомъ изстрадалась, изстрадалась съ дѣтства, чтобы не вынести изъ опыта жизни значительной доли горечи и недовѣрія къ людямъ. Въ тотъ самый вечеръ когда послѣ "пассажа" со Славскимъ привѣтствовала ее публика шумными рукоплесканіями и клаками, очевидно выражая этимъ и неизмѣнное расположеніе свое къ ней, и негодующій протестъ противу взведенной на все въ двойномъ видѣ напраслины (объ "анекдотѣ" Славскаго у губернаторши зналъ тоже весь городъ), а она низко присѣдала, приложивъ руку къ груди и поводя благодарными глазами съ высоты сцены на всѣ стороны залы, внутренній голосъ неотступно шепталъ ей: "Сколько изъ этого хора привѣтствующихъ тебя голосовъ слѣдуетъ отнести на долю любителей гама и скандала по поводу чего бы онъ не производился, и многіе ли изъ этихъ неистово апплодирующихъ тебѣ теперь искренно убѣждены въ томъ что ты заслуживаешь уваженія?.. Самое заступничество за все этой публики представлялось ей во глубинѣ души чѣмъ-то обиднымъ; какія-то вспышки родовой гордости загорались въ ней; "она не изъ тѣхъ кому нужны защитники въ толпѣ"… Такое же недоброе чувство, какъ ни старалась она побороть его въ себѣ, внушалъ ей выступившій за нее рыцаремъ Печоринъ: она избѣгала его насколько это было въ ея власти, не обмѣнялась съ нимъ словомъ послѣ той исторіи. Молодой человѣкъ въ свою очередь точно прятался отъ вся въ театрѣ, и когда приходилось ему репетовать съ ней, упорно глядѣлъ въ землю, боясь встрѣтиться съ ней глазами… У себя дома Ларина теперь ни души уже болѣе не принимала.
Она сидѣла дома одна и жадно зачитывалась вѣстей съ театра войны, которыя обильно сообщались въ тѣ дни газетами обѣихъ столицъ. Какая-то неодолимая сила все лихорадочнѣе влекла мысль ея "туда, гдѣ люди теперь гибнутъ тысячами за святое дѣло" и все настойчивѣе шептала ей что "тамъ теперь настоящая задача, тамъ — призваніе"… Измученная, раздраженная безпрерывною сутолокой и ядовитыми уколами театральной жизни, она въ какомъ-то невыразимо заманчивомъ свѣтѣ рисовала себѣ это "высшее изо всѣхъ существующихъ для женщины" призваніе. Тамъ, далеко, въ баракѣ, среди раненыхъ, въ поглощающихъ все время и всѣ физическія силы занятіяхъ, никому невѣдомая сестра, — тамъ для нея "миръ душевный и удовлетвореніе"…
Послѣ "второй Плевны" она не выдержала. Годовой срокъ контракта ея съ антрепренеромъ ***скаго театра кончился. Труппа собиралась перекочевать на Нижегородскую ярмарку; на время пребываніе ея тамъ Лариной предложенъ былъ ангажементъ въ 600 рублей и бенефисъ. Она отказалась и уѣхала въ Одессу. Тамошнее отдѣленіе Краснаго Креста опредѣлило ее сестрой и переслало недѣли черезъ двѣ за Дунай.
