— Вы добрый человѣкъ, Провъ Ефремовичъ, молвила она, — вашимъ словамъ вѣрить можно, и я вамъ вѣрю дѣйствительно… Я не въ нуждѣ, повторяю, и съ этой стороны мнѣ не о чемъ у васъ проситъ, но вы, быть-можетъ, могли бы мнѣ послужить добрымъ совѣтомъ въ одномъ обстоятельствѣ…
Она какъ бы вдругъ заколебалась продолжатъ…
— Говорите, сестрица, сдѣлайте милость, воскликнулъ Сусальцевъ;- я радъ радешенекъ буду если только чѣмъ могу…
Она еще разъ зорко воззрилась ему въ лицо:
— Знаете ли вы, начала она дрогнувшимъ голосомъ, — кто этотъ молодой человѣкъ, Поспѣловъ, котораго вы видѣли въ Венеціи у графини Драхенбергъ… и про котораго Тоня говорила вамъ такія гадости? примолвила дѣвушка со мгновенно выступившимъ у нея опять при этомъ вспоминаніи румянцемъ негодованія на щекахъ.
Онъ раскрылъ широко глаза:
— Нѣтъ, не знаю-съ, впервой и увидалъ его только тутъ на самомъ канунѣ моего отъѣзда… А вамъ, что же, извѣстенъ онъ развѣ?
— Это братъ нашъ съ Тонею, медленно прошептала она, безсознательно озираясь кругомъ, — Володя… Владиміръ Дмитріевичъ Буйносовъ.
Провъ Ефремовичъ руками всплеснулъ и даже поблѣднѣлъ весь:
— Сосланный?
Ларина утвердительно кивнула.
— Уйти значитъ успѣлъ, и теперь… въ Венеціи… А Антонина Дмитріевна "Альфонсомъ" его зоветъ, роднаго-то брата!…
Онъ вскочилъ съ мѣста, прошелся, пробѣжалъ въ лихорадочномъ волненіи по зальцу, сѣлъ опять:
— Вамъ какже это извѣстно, сестрица?
— Я отъ него письмо получила.
— Оттуда?… по почтѣ? примолвилъ тутъ же испуганно Сусальцевъ.
— Нѣтъ; я была еще тогда въ Болгаріи. Письмо доставлено мнѣ было по случаю…
Она опять пріостановилась, почитая неудобнымъ сообщить ему подробно о "случаѣ". А произошло это такъ:
На первыхъ порахъ службы ея въ госпиталѣ, послѣ извѣстнаго дѣла на Зеленыхъ Горахъ, привезенъ былъ въ числѣ раненыхъ молодой пѣхотинецъ изъ вольноопредѣляющихся, довольно тяжело раненый въ ногу. Это былъ субъектъ непривлекательной наружности и жестокаго нрава, мрачно относившійся ко всему его окружавшему и переносившій какъ бы съ досадой уходъ и заботы о немъ врачей и сестеръ. Настасья Дмитріевна была поэтому весьма удивлена когда однажды послѣ перевязки, — дѣло было вечеромъ, большинство раненыхъ кругомъ спало, — человѣкъ этотъ какимъ-то страннымъ, какъ бы испытующимъ взглядомъ посмотрѣвъ ей въ глаза, тихо проговорилъ:
— Возьмите у меня подъ подушкой письмо, это вамъ отъ брата.
— Отъ… вашего брата? спросила она не понявъ.
— Отъ моего! фыркнулъ онъ:- никакого брата у меня не имѣется; отъ вашего, отъ Буйносова.
Она поспѣшно сунула руку подъ подушку, ощупала и вытащила конвертъ.
— Какъ оно къ вамъ попало? невольно спросилось ею.
— Изъ Горнаго Студня доставлено, какъ бы также невольно сорвалось у него съ языка.
— Отъ кого?
Онъ вдругъ весь пришелъ въ раздраженіе:
— Вамъ этого нисколько знать не нужно, прошипѣлъ онъ, — и не старайтесь… и оставьте меня, прошу; вы свое дѣло сдѣлали, и мнѣ съ вами разговаривать нечего…
Она удалилась въ большомъ недоумѣніи. Какимъ путемъ могло это письмо попасть въ Горный студень, письмо отъ русскаго бѣглаго ссыльнаго, и очутиться теперь для передачи ей въ рукахъ темнаго армейца, не имѣющаго очевидно никакихъ точекъ соприкосновенія съ блестящей средой пребывавшею въ ту пору тамъ, въ томъ неказистомъ болгарскомъ мѣстечкѣ? "Неужели это въ связи съ тѣми толками?", спрашивала она себя, вспоминая слышанное ею что-то за нѣсколько дней назадъ отъ пріѣзжавшаго изъ Горнаго Студня врача о прибытіи де туда какого-то "довѣреннаго отъ русскихъ эмигрантовъ", благосклонно будто бы выслушаннаго въ продолжительной аудіенціи и уѣхавшаго съ какими-то надеждами… Все это очень походило на сказку, и Настасья Дмитріевна, озабоченная своимъ насущнымъ дѣломъ, пропустила въ ту пору эти "розказни", какъ говорится, мимо ушей. Они теперь невольно приходили ей на память.
