— Да, раздраженно промолвилъ Павелъ Григорьевичъ, — вѣдь то что выросло и выплодилосъ на этомъ болотѣ мы ни въ какомъ другомъ углу вселенной не увидимъ. Ни одного вѣдь живаго мѣста въ этой ходячей мертвечинѣ, что зовутъ петербургскимъ человѣкомъ не осталось. Для чего, на какую потребу живетъ такой человѣкъ и какъ самому ему не придетъ въ голову никогда что онъ зловредный паразитъ на русскомъ организмѣ — я никогда не понималъ.
— Скажите: гангрена, Павелъ Григорьевичъ, замѣтилъ докторъ, — съ каждымъ днемъ все сильнѣе заражающая организмъ этотъ своимъ гніеніемъ.
Троекуровъ, все также не оборачиваясь и задумчиво глядя въ пламя камина, усмѣхнулся унылою улыбкой:
— Въ Петербургѣ люди изъ породы вашего тайнаго совѣтника обросли словами; будто мхомъ какимъ-то непроницаемымъ, и ихъ тараномъ не прошибешь. Способность къ самостоятельному сужденію въ нихъ такъ слаба что они ни минуты не могутъ продержатъ никакой идеи въ головѣ и тотчасъ же роняютъ ее на полъ… Не всѣ же они отъ природы дураки и негодяи, и у многихъ изъ нихъ, я полагаю, должно было не разъ являться мучительное сознаніе своей несостоятельности ко всемъ къ чему только прилагаютъ они руки. Но уяснить себѣ ея причины никто изъ нихъ не въ состояніи, какъ не въ состояніи разгрызть орѣха беззубый старческій ротъ. Возникла въ мозгу мысль — и тутъ же и вылетѣла вонъ, по непривычкѣ, по неспособности къ самому простому собственному логическому построенію. Рука злодѣя подымается на русскаго вѣнценосца. Въ здравомъ, ничѣмъ постороннимъ не исковерканномъ сужденіи какого-нибудь лабазника тотчасъ же совершенно правильно и притомъ исторически вѣрно складывается понятіе что покушеніе на его царя, "на помазанника Божія", есть "грѣхъ на всю Россію" и что въ какой бы мѣрѣ ни былъ къ этому грѣху причастенъ русскій подданный, дѣломъ ли, словомъ или хотя бы помышленіемъ однимъ, онъ все равно измѣнникъ предъ своею страной, своимъ народомъ… У петербургскаго чина изъ того же даннаго факта слагается въ мозгу нѣчто невыразимо корявое. "Въ Европѣ, разсуждаетъ онъ, носятъ высокіе цилиндры и длиннополыя пальто — и мы носимъ пальто и такіе же цилиндры; ergo, если въ Европѣ стрѣляли и въ Италіянскаго, и въ Испанскаго короля, то почему же не стрѣлять и у насъ?" И онъ этимъ выводомъ своимъ совершенно удовлетворенъ и успокоенъ. Онъ доказалъ себѣ лишній разъ что онъ настоящій "Европеецъ" и "современный" человѣкъ, и ничего ему больше не нужно, и онъ благодушно отправляется затѣмъ играть въ карты, такъ какъ, въ убѣжденіи его, онъ безаппелляціонно все рѣшилъ и спорить съ нимъ можетъ придти въ голову лишь какому-нибудь "московскому ретроградству"!
— Et remarquez, заораторствовалъ опять Пужбольскій на своемъ миѳическомъ русскомъ языкѣ,- что этотъ петербургскій Européen меньше всего Européen dans le sens высшей культуры, что онъ ничему никогда серіозно не учивается, никогда ничего durch und durch не знаетъ, а помнитъ опять-таки только одни "слова" которыми онъ "поросъ", comme vous dites très bien, mon cher, какъ мухоморъ какой-нибудь, не разумѣвая что они настоящее (то-есть настоящимъ образомъ) значутъ, изъ чего вышли и къ чему дѣйствительно могутъ примѣниваться…
— Имъ оттого и царь ни по чемъ что его у нихъ въ головахъ нѣтъ, хихикнулъ какимъ-то глухимъ смѣхомъ докторъ Ѳирсовъ.
Пужбольскій схватился обѣими руками за голову:
— Oh mon Dieu, mon Dieu, что за путаница, и какою все это скверною штукой un jour ou l'autre разыграться будетъ!..
Гриша утвердительно кивнулъ:
