— А Ветлянская чума что же? спросилъ въ свою очередь Ѳирсовъ. — Налетѣлъ орелъ, все въ порядокъ привелъ?.. А ужаса-то какого нагнали за все государство! Въ Петербургскомъ Таймсѣ телеграмма изъ Царицина помните: "Крикните кличъ къ Русскому народу. Люди мрутъ безпомощно". И ни слова правды не оказалось… Вотъ вы не объясните ли намъ, провинціаламъ: на что эта штука понадобилась? Европу пугать что ли?
— Ну да, ну да, визгнулъ Пужбольскій, — лишній дать ей резонъ кричать о нашемъ варварствѣ…
— И безсиліи, прибавилъ Троекуровъ, — это тоже въ разчеты входитъ…
— C'est ca! Я уже и читалъ въ Débats или какой-то другой газетѣ: "Un nouveau fléau vient de s'abattre sur la malheureuse Russie, déjà dévorée par le double lèpre de la banqueroute et du nihilisme…"
— Въ Петербургѣ разказываютъ, сказалъ молодой Юшковъ, — что въ Германіи одинъ очень умный человѣкъ про наши теперешнія дѣла выразился очень зло и, по несчастію, не безосновательно: "Dummheit ist eine Gottes Gabe, doch misbrauchen darf man sie nicht" [68].
Всѣ улыбнулись опять…
— И въ Петербургѣ всѣ этимъ ужасно довольны и другъ другу сообщать спѣшатъ? какъ бы уронилъ Борисъ Васильевичъ.
— Я человѣкъ отъ десяти слышалъ.
— Непремѣнно! Это удивительная черта русскихъ, и по преимуществу петербургскихъ, современныхъ людей: они въ оплеваніи ихъ чужими и собой самими находятъ какое-то высшее наслажденіе и цинически гордятся этимъ. Геніальнѣйшій, напримѣръ, и любимѣйшій для нихъ отечественный писатель — Щедринъ, который имъ изъ года въ годъ, изъ мѣсяца въ мѣсяцъ безъ церемоній говоритъ что всѣ они или взяточники, или идіоты, когда не то и не другое вмѣстѣ. Это уже не Гоголевскій "видимый смѣхъ и невидимыя слезы"; это безкорыстное самоуслажденіе своимъ умственнымъ и нравственнымъ холопствомъ, ничего не имѣющее общаго съ трезвымъ сознаніемъ своихъ недостатковъ, которое влечетъ за собою и стыдъ, и естественное желаніе отрѣшиться отъ нихъ…
— Нѣтъ, ни отчего они не отрѣшатся и ничему не научатся! вырвалось на это у стараго моряка такимъ глубоко скорбнымъ тономъ что всѣхъ какъ бы разомъ обдало холодомъ:- явятся новые злодѣи, новое покушеніе, и онъ, и съ нимъ Россія очутятся въ томъ же безпомощномъ положеніи! — Вася, что съ тобою! вскликнула безмолвно внимавшая до этой минуты разговору Александра Павловна, испуганно воззрясь въ сына.
Юноша (ему только-что минуло 17 лѣтъ) сидѣлъ за угломъ камина, полускрытый кресломъ отца отъ расположившихся кругомъ его собесѣдниковъ, но матери его съ ея мѣста онъ весь былъ виденъ; отъ заботливаго взгляда ея не ускользнуло то алчное и болѣзненное выраженіе съ какимъ прислушивался онъ къ словамъ говорившихъ… Она давно уже слѣдила за нимъ: она видѣла полтора часа тому назадъ съ какимъ страстнымъ умиленіемъ молился онъ въ церкви за молебномъ, знала что съ самаго дня полученія во Всѣхсвятскомъ извѣстія о покушеніи на царскую жизнь онъ "самъ не свой сталъ", какъ выражалась она мысленно… Она всегда боялась за его здоровье — онъ былъ всегда такой тонкій, деликатный, росъ такъ быстро, такой былъ воспріимчивый и чувствительный, — а тутъ онъ аппетита лишился… или нарочно морилъ себя голодомъ можетъ-быть, ѣлъ за обѣдомъ черезъ силу когда она ему замѣчала объ этомъ, плохо спалъ… Вячеславъ Хлодоміровичъ Павличекъ, наставникъ его, съ которымъ онъ жилъ въ одной комнатѣ, передавалъ ей что, проснувшись третьяго дня среди ночи, увидѣлъ его, Васю, на колѣняхъ предъ стуломъ на которомъ онъ разложилъ Евангеліе и читалъ при свѣтѣ зажженной имъ свѣчи, — и Павличекъ счелъ нужнымъ сдѣлать ему за это замѣчаніе, сказалъ ему что "на все есть время"… Сама она всегда была набожна, и Вася унаслѣдовалъ это отъ вся. Онъ съ самыхъ юныхъ лѣтъ "думалъ о Богѣ", но въ послѣднее время это приняло такой характеръ… Особенно съ тѣхъ поръ какъ попалъ ему въ руки Дневникъ Достоевскаго… Она, конечно, "должна благодарить Отца Небеснаго за такого сына": онъ ни единожды еще въ жизни не подалъ повода ни ей, ни отцу упрекнутъ его въ чемъ-нибудь, онъ не по годамъ строгъ къ себѣ, разсудителенъ и серіозенъ… Но это… это… Странно!.. Не въ монахи же онъ себя готовитъ… И "Борисъ это давно замѣтилъ", она видитъ, "и его тоже безпокоитъ это". Онъ ей до сихъ поръ ничего не говорилъ, — "онъ можетъ-быть думаетъ что я это одобряю", проносилось у нея въ головѣ,- но онъ видимо старается отвлечь его отъ его мыслей, разсѣять его, сталъ много ѣздить съ нимъ верхомъ, бралъ его зимой всегда съ собой за охоту. H Вася одно время какъ бы встрепенулся, не такъ безучастно глядѣть сталъ на все… Но вотъ "этотъ ужасъ" въ Петербургѣ, и онъ опять… И не нужно было ему совсѣмъ здѣсь сидѣть въ эту минуту. Они говорятъ о томъ, а онъ слушаетъ — и ни кровинки у него въ лицѣ, и руки дрожатъ, она это чуетъ… Господи, онъ чуть со стула не свалился…
— Вася, что съ тобой!..
И она кинулась къ нему.
Борисъ Васильевичъ съ судорожно заморгавшими глазами быстро обернулся къ нимъ на колескахъ своего кресла. Все встревожилось, вскинулось…
— Ничего, мама, ничего… усталъ немножко… голова закружилась, лепеталъ Вася, бодрясь что было силъ.
