Маша уже летѣла къ нему съ захваченными ею за столѣ графиномъ съ водой и стаканомъ.
— Усталъ, да и слалъ, вѣрно, дурно опять, и въ церкви потомъ… говорила, сама дрожа вся, Александра Павловна.
— Марія Борисовна, захватите-ка въ уборной папеньки флаконъ съ одеколонцемъ и дайте братцу понюхать, да ужь и мамашѣ кстати… она вѣдь рада случаю изъ-за вздора въ отчаяніе приходить… А молодца сейчасъ въ постель — и слать безпробудно до самаго обѣда, а за обѣдомъ бифштексъ покраснѣе и рюмку добраго портвейну — и онъ у насъ изъ-за стола какъ встрепаный встанетъ, успокоивалъ всѣхъ толстякъ докторъ, наливая "молодцу" воды и посмѣиваясь со своимъ грубоватымъ и веселымъ добродушіемъ.
Юноша отпилъ, поднялся разомъ на ноги, оглянулся кругомъ не то застѣнчиво, не то задумавшись, — глаза его какъ-то вдругъ загорѣлись и засверкали, — и прямо направился къ креслу старика Юшкова.
— Павелъ Григорьевичъ, трепетнымъ голосомъ проговорилъ онъ, — вѣдь этого не будетъ, не можетъ быть…
— Чего это, мой голубчикъ, о чемъ ты? воскликнулъ недоумѣвая тотъ.
— Что еще разъ… въ Государя?.. Вѣдь Богъ этого не можетъ дозволить?.. Вѣдь это грѣхъ, грѣхъ "на всю Россію", какъ говорилъ этотъ старикъ Гришѣ…
— И ничего не будетъ, и нечего вамъ объ этомъ думать, и сейчасъ спать, а не то мушку на все тѣло налѣплю! закричалъ на него докторъ, схватилъ за плечи, повернулъ къ себѣ спиной и затолкалъ къ двери.
— А ты, Вася, хорошій, я тебя люблю!..
И Маша съ разбѣга кинулась къ брату, охватила его шею обѣими руками, прижалась щекой къ его щекѣ — и оба они разомъ залились дѣтски неудержимыми, внезапными и стремительными слезами…
Маша пришла въ себя первая и, съ краской стыда во всю щеку за свою "глупость", вылетѣла вонъ изъ комнаты. Братъ и Александра Павловна послѣдовали за нею.
Павелъ Григорьевичъ Юшковъ какимъ-то безсознательнымъ движеніемъ — на его старческихъ вѣкахъ дрожали блестящія росинки — обернулся къ сыну:
— Это поколѣніе лучше чѣмъ ваше будетъ, Гриша!..
Пужбольскій не далъ ему говорить далѣе, путаясь самъ въ словахъ и съ трудомъ разбираясь въ хаосѣ мыслей приливавшихъ ему въ голову:
— Да много ли ихъ, много ли такихъ! Вѣдь это… Comment dites vous ca?… Это отпрыскъ отъ оставшихся еще кое-гдѣ хорошихъ корней… послѣ общей рубки. Mais la forêt n'est plus! Было, fuit — и нѣтъ больше. De profundis, отпѣли и сдали въ архивъ… Мы вотъ всѣ тутъ — мы les dernières épaves выкинутые на берегъ — на новый берегъ гдѣ такъ скверно… Не намъ однимъ скверно — lisez Nekrassof: кому на Руси жить хорошо? Его дѣти (онъ кивнулъ подбородкомъ на хозяина) не могутъ думать, чувствовать иначе какъ самъ онъ, какъ мы… У насъ, comme on dit, связующія нити были, вѣковыя связи, и съ верхомъ, и съ низомъ, des attaches et des traditions… "Грѣхъ на всю Россію" — это прямо изъ народнаго чувства выскакивало, и мы это всѣ тутъ понимаемъ in imo pectore, потому мы то же самое чувство съ молокомъ матерей нашихъ сосали, et le jeune homme а fondu en larmes, потому что онъ le fils de son père… А le современный петербургскій тайный совѣтникъ, la satanée "интеллигенція" qui же croit l'Europe и ни съ одной серіозной европейской книгой слаживать (сладитъ) не можетъ — они себя съ дѣтства какимъ молокомъ питывали! визжалъ уже пламенный князь на самыхъ высокихъ нотахъ своего фальцета:- Они лягушки du Базаровъ de monsieur Tourguenef сасывали вмѣсто молока, потому что у ихъ матерей, у стриженыхъ, и молока никакого не можетъ бытъ, а должна прыскивать изъ грудей одна желчь пололамъ съ чернилами изъ аптеки — самыя скверныя de toutes comme on sait, пояснилъ онъ въ заключеніе.
Смѣшливый толстякъ докторъ не выдержалъ и покатился со смѣху на всю комнату.
Пужбольскій вперилъ въ него широко раскрывшіеся, недоумѣлые глаза, не зная разсердиться ли на него, или расхохотаться самому…
Вошедшій торопливо слуга подалъ въ это время Борису Васильевичу крупнаго размѣра визитную карточку.
Визитная карточка — въ деревнѣ… Это было такъ необычно что Троекуровъ, не дотрогиваясь еще до нея, поднялъ глаза и спросилъ:
— Что такое?
— Господинъ Свищовъ изволили пріѣхать, отвѣтилъ слуга, — а съ ними этотъ самый… графъ…
— Какой графъ?…
Троекуровъ поднялъ съ подноса карточку и прочелъ громко
Графъ Петръ Капитоновичъ
Снядецкій-Лупандинъ
Двора Е. И. В. Камергеръ.
Онъ чуть-чуть пожалъ плечами, прижмурился:
— Проси! сказалъ онъ, — да спроси прежде не желаютъ ли они закусить или переодѣться, и въ такомъ случаѣ отведи въ отдѣленіе для гостей.
Слуга вышелъ.
— Ты знаешь этого господина? поспѣшилъ спросить люболытвый Пужбольскій.
— Понятія не имѣю.
— Еще одинъ изъ symptômes du temps! хихикнулъ князь:- всѣ демократы, привилегіи и титулы презираютъ, и въ то же же время то и дѣло выростаютъ какъ грибы Dien sait comme et pourquoi какіе-то графы которыхъ никто не знаетъ…
