Степанъ Гавриловичъ Острометовъ принадлежалъ къ породѣ тѣхъ фонъ-Визинскихъ недорослей типъ которыхъ, постепенно измѣняясь во внѣшнихъ чертахъ съ теченіемъ десятилѣтій отдѣляющихъ васъ отъ вѣка Екатерины и прилаживаясь къ "требованіямъ времени", остается по сущности все тѣмъ же и въ наши блаженные дни. Сынъ богатой, взбалмошной и не отличавшейся избыткомъ нравственныхъ правилъ матери, это былъ ни чему серіозно не учившійся, ни гдѣ не успѣвшій кончать курса и ни на что дѣльное не пригодный малый, съ огромными претензіями на "шикъ" и "эффектъ", — въ чемъ, какъ извѣстно, выражается, увы! весь духовный идеалъ современнаго человѣчества. Онъ не былъ лишенъ своего рода даровитости, владѣлъ большою памятью, пѣлъ звучно мягкимъ баритономъ разухабистый репертуаръ "Стрѣльневскихъ Цыганъ" съ надлежащими придыханіями, присвистами и притопываніями, и сыпалъ риѳмами какъ бисеромъ, уснащая ими самодѣльные куплеты на мотивы всякихъ Маленькихъ Фаустовъ, Зеленыхъ острововъ и иныхъ классическихъ произведеній опереточной музы. Онъ вылѣпливалъ при этомъ изъ воска или глины всякія "пикантныя" женскія головки, рисовалъ каррикатуры, выкрадывая мотивы ихъ изъ стараго Musée Philippon и "занимался египтологіей", то-есть покупалъ всякія трактующія объ Египтѣ дорогія изданія съ рисунками и атласами, пріобрѣлъ "подлинную" мумію, и вздѣвалъ на голову по утрамъ какой-то ржавый чугунный горшокъ, который выдавалъ за пріобрѣтенный имъ будто бы цѣною золота въ Булакскомъ музеѣ подлинный шлемъ Рамзеса II. Въ силу этихъ данныхъ Острометовъ почиталъ себя не въ шутку "артистомъ", и даже большимъ артистомъ, талантамъ котораго удивился бы несомнѣнно міръ еслибъ его "боярскій родъ" дозволилъ ему явить ихъ "предъ толпою". Въ это свое боярство Острометовъ вѣрилъ такъ же искренно какъ и въ свою артистичность, хотя въ дѣйствительности выходило что изо всѣхъ его именитыхъ предковъ извѣстенъ былъ лишь одинъ его дѣдъ, безлошадный кулакъ и ростовщикъ, успѣвшій всякими неправдами "отъ двухсотъ душъ нажить цѣлыя пять тысячъ", какъ выражались мѣстные старожилы, и пять или шесть заложенныхъ ему и просроченныхъ платежомъ домовъ въ Москвѣ, а артистичность сводилась на мелкотщеславную, увлекающуюся à froid, неустойчивую и лживую актерскую натуру… Онъ въ прошломъ году лишился матери и пріѣхалъ на весну въ унаслѣдованное имъ отъ вся имѣніе, Борисово, верстахъ въ 12 отъ Всѣхсвятскаго, навезя съ собой туда цѣлую компанію непризнанныхъ поэтиковъ печатавшихъ произведенія свои въ московскихъ мелкихъ листкахъ по 7 копѣекъ за стихъ, учениковъ консерваторіи съ сомнительнымъ голосомъ и провинціальныхъ актеровъ не добившихся ангажемента. Все это пило, ѣло, скакало по полямъ на рабочихъ лошадяхъ, голосило опереточныя аріи, било посуду, нахлеставшись ликеромъ, и состояло съ хозяиномъ въ тѣхъ "амикотовскихъ" отношеніяхъ которыя возможны между людьми только въ ваше просвѣщенное время и при той убогой долѣ воспитанности какая дается девяти десятымъ вашего теперешняго такъ-называемаго "интеллигентнаго" общества. Степанъ Гавриловичъ, или какъ называла его эта компанія, "Степа Говориловъ", словно въ благовонномъ маслѣ купался въ этомъ морѣ гама, сиплаго смѣха, циническихъ разговоровъ и заискивающей лести подъ замаскированною грубостью выраженій. Онъ чувствовалъ себя орломъ парящимъ надъ этимъ стадомъ "умственнаго пролетаріата" и считалъ нужнымъ поражать его каждый день новыми доказательствами изобрѣтательности своего "художественнаго" воображенія. Онъ выходилъ утромъ въ столовую, куда собиралась завтракать компанія, облеченный съ ногъ до головы въ старобоярскую одежду, въ парчевомъ охобнѣ и аксамитовомъ полукафтаньѣ, въ желтыхъ кожаныхъ сапогахъ и высокой собольей шапкѣ, садился къ столу и, треснувъ пятерней по спинѣ сосѣда, говорилъ ему: "А плесни-ка мнѣ щецъ, парень"!.. А на другой день вылеталъ Испанцемъ, въ короткихъ штанахъ и цвѣтной сѣткѣ севильскаго цирюльника на головѣ, съ гитарой въ рукѣ и со свѣжеиспеченною серенадой на мотивъ Мандолинаты… Онъ, нисколько не стѣснялся являть себя во всемъ шутовствѣ этихъ переодѣваній и по окрестнымъ селамъ и деревнямъ, на тройкѣ грохочущихъ бубенцами лошадей, или верхомъ на лошади увѣшаной яркими кистями и золочеными бляхами какого-то "марокскаго" конскаго прибора. Крестьянскія бабы высыпали съ хохотомъ на улицу поглазѣть на невиданное зрѣлище, босоногіе мальчишки стремительно бѣжали за нимъ, визжа отъ удовольствія и указывая на него пальцами, но Степа нисколько этимъ не возмущался. Онъ съ торжествующею улыбкой, медленно проѣзжалъ мимо курныхъ избъ печальной родины подъ своимъ испанскимъ sombrero, въ полномъ сознаніи своихъ неотъемлемыхъ правъ на общее вниманіе: каковъ молъ вы на есть и хоть бы предъ мужичьемъ, а все же шикъ!..
