Причины побудившія Острометова такъ безцеремонно изгнать отъ себя живую коллекцію "талантовъ" которыхъ почиталъ онъ себя меценатомъ исходили изъ нѣкоего романическаго источника. Еще въ прошломъ году въ Москвѣ, зимой, онъ однажды въ Маломъ Театрѣ увидалъ въ ложѣ бельэтажа, рядомъ съ графинею Бородинскою, одною изъ почтеннѣйшихъ особъ московскаго большаго круга, бѣлокурую съ темными глазами и бровями, дѣвушку, всю отмѣченную тѣмъ высшимъ изяществомъ о которомъ до сихъ поръ и не снилось никогда нашему недорослю, въ томъ разнузданномъ мірѣ въ которомъ онъ былъ рожденъ, повитъ и вскормленъ. Она была предметъ общаго вниманія и любопытства. Изъ креселъ въ антрактахъ всѣ глаза и бинокли оборачивались то и дѣло на ложу въ которой сидѣла она. "Кто это, кто?" спрашивалъ Степа, спрашивали и кругомъ его. Но никто не могъ дать удовлетворительнаго отвѣта. Юная красавица была очевидно не Москвичка, а пріѣзжая, "какая-нибудь петербургская родня графини Бородинской", а изъ знакомыхъ Стелы никто, какъ и самъ онъ, не былъ вхожъ въ домъ графини… "Погодите, сейчасъ узнаемъ", объявилъ онъ, выбѣжалъ въ корридоръ бельэтажа, отыскалъ глазами единственнаго ливрейнаго лакея находившагося тамъ, и поманилъ его къ себѣ кончиками пальцевъ. Высокій, благообразный слуга, со внушительными бакенбардами и физіономіей исполненною чрезвычайной важности, только поглядѣлъ на него и не шевельнулся съ мѣста. Степа въ свою очередь изобразилъ на лицѣ своемъ важность и, подойдя къ нему близко, спросилъ его небрежнымъ тономъ:
— Вы графини Бородинской человѣкъ?
— Такъ точно, съ видимою неохотой пропустилъ тотъ сквозь зубы.
— Кто это съ графиней сидитъ молодая особа, не можете мнѣ сказать?
— Не могу знать, отрѣзалъ слуга и отвернулся.
У Степы сжались кулаки и губы дрогнули въ безсильномъ гнѣвѣ. А дѣлать было нечего; онъ повернулъ налѣво кругомъ и удалился.
Графиня Бородинская и ея спутница поднялись съ мѣста уѣзжать до окончанія спектакля. Степа, не сводившій бинокля съ ихъ ложи, соскочилъ тотчасъ же со своего мѣста и понесся къ подъѣзду. Но дамы уже садились въ карету. "Montez, Marie!" донесся до него изъ глубины ея старческій голосъ. Дѣвушка лежимъ, словно птичьимъ движеніемъ порхнула въ дверцы; ручка щелкнула, лакей вскочилъ на козлы къ кучеру, лошади тронули…
Ее зовутъ "Marie": ничего другаго не могъ узнать Степа. Напрасно искалъ онъ случая новой встрѣчи, ѣздилъ каждый день по театрамъ, добился приглашенія за одинъ большой балъ, за который непремѣнно, по его соображеніямъ, должна была пріѣхать графиня Бородинская. Графиня Бородинская была тамъ дѣйствительно, но одна, совершенно одна, и никто на тонкіе разспросы его не сумѣлъ отвѣтить, гостила ли у нея въ послѣднее время какая-нибудь ея петербургская родня. Степа впалъ даже въ нѣкоторое уныніе и каждый день, закатывая глаза подъ лобъ, присаживался къ фортепіано и тоскливо напѣвалъ:
Видѣнье такъ и улетучилось, какъ говорятъ теперь, съ тѣмъ, казалось, чтобы никогда уже болѣе не представать предъ его очарованныя очи…
И вдругъ опять, за дняхъ, среди еле зеленѣющихъ весеннихъ полей, на границѣ своихъ владѣній, онъ встрѣтился съ нею, — она промчалась мимо него за гнѣдомъ англійскомъ скакунѣ, свѣжая какъ майскій день подъ своею мягкою шляпой, украшенною вороньимъ крыломъ, — промчалась, и тутъ же черезъ минуту сдержала лошадь, остановилась и обернулась, глядя на него издали съ выраженіемъ глубокаго изумленія и едва сдерживаемаго смѣха… А онъ, — онъ ѣхалъ шутомъ, въ боярской своей шапкѣ и обшитомъ галунами охобнѣ, на своей гремящей бубенцами тройкѣ,- ѣхалъ къ какому-то мелкопомѣстному сосѣду, изъ отставныхъ поручиковъ, состоявшему въ числѣ все той же его "забубенной" компаніи. Стела покраснѣлъ по самые глаза: сознаніе этого своего шутовства въ первый еще разъ оказалось у него въ мысли. "Пошелъ"! крикнулъ онъ кучеру, машинально опустивъ голову и съежась какъ бы съ тѣмъ чтобъ умалиться, стаять, исчезнуть отъ этихъ заправленныхъ за него издали дѣвичьихъ глазъ. Онъ мчался такъ съ версту, погоняя своего возницу и рискуя сто разъ сломать дроги и колеса своего экипажа на рытвинахъ и колеяхъ размытой тающими снѣговыми ручьями дороги. Когда онъ рѣшился наконецъ глянуть назадъ, наѣздница уже исчезла. "Легче"! приказалъ онъ, и вздохнулъ не то радостнымъ, не то тяжелымъ вздохомъ. Кучеръ, бойкій молодой парень, обращавшійся съ бариномъ съ тою фамильярностью которую современный прогрессъ внесъ въ нравы молодаго поколѣнія русскаго простонародья (со Степой, впрочемъ, никто иначе не обращался), обернулся къ нему, широко осклабясь:
— Лихо ѣздитъ барышня! подмигнулъ онъ съ видимымъ одобреніемъ, — первый сортъ!
— Не знаешь кто? быстро спросилъ Степанъ Гавриловичъ.
— Какъ не знать! Перваго, значитъ, богача по здѣшнему мѣсту, генерала Троекурова, дочка будетъ….
Онъ еще разъ обернулся и подмигнулъ барину:
— Посвататься бы вотъ вамъ, Степанъ Гавриловичъ.
