Бездна полностью

— Съ вашей стороны не великодушно, во-первыхъ, злоупотреблять превосходствомъ характера вашего надъ моимъ, подчеркнулъ онъ, стараясь принять шутливый тонъ;- а, во-вторыхъ, если это и дѣйствительно такъ, такъ вѣдь это относится не къ одному мнѣ, Марія Борисовна. Я сынъ своего вѣка, а люди этого вѣка всѣ, какъ извѣстно, безхарактерны… Возьмите хоть всѣ мужскіе типы у Тургенева; развѣ въ нихъ вы найдете хоть одного героя похожаго на тѣхъ которыми восхищаетесь вы въ Валтеръ-Скоттѣ или даже въ вашихъ нынѣшнихъ англійскихъ романахъ? Всѣ они въ своемъ родѣ Гамлеты… или вѣрнѣе даже Гамлетики, маленькіе, узенькіе Гамлетики, прибавилъ онъ съ невеселою ироніей, — но во всѣхъ ихъ одна общая имъ черта: преобладаніе разсудка, фантазіи, "рефлективности", какъ говорится, надъ волей, надъ дѣйствіемъ. Положимъ, самъ Тургеневъ принадлежалъ къ типамъ этого сорта, но всѣ мы воспитались на нихъ и на немъ; всѣ мы взросли подъ условіями при которыхъ не на чемъ было развиваться въ насъ элементу воли, некуда было употребить ее…

— А отецъ мой? а вашъ отецъ? пылко перебила его Маша, — вы ими были воспитаны, а никѣмъ другимъ; развѣ есть въ нихъ хоть тѣнь чего-нибудь похожаго на наши жалкіе "Тургеневскіе типы"?.. Я ихъ отъ этого и терпѣть не могу всѣхъ что они такъ жалки, такъ постыдны для васъ, Русскихъ!..

Горячія слова эти отозвались новымъ щемящимъ чувствомъ въ душѣ молодаго человѣка.

— Да, пробормоталъ онъ, — отецъ вашъ, мой отецъ — это другіе люди, но вы забыли о той прежней школѣ чрезъ которую прошли они, о тѣхъ устояхъ на которыхъ держалось все то чему служили они. А вѣдь мы, мое поколѣніе, мы взросли на свѣжихъ обломкахъ стараго и въ хаосѣ постройки новаго, недодуманнаго, недодѣланнаго, недосказаннаго. У насъ изъ рукъ вырвали нити. связывавшія насъ съ прошлымъ, а свѣта не дали чтобы разобраться въ темнотѣ обѣщаемаго намъ будущаго. Откуда же намъ характера набраться, Марья Борисовна?

Она медленно покачала головой:

— Не то, совсѣмъ не то вы говорите. Они, тѣ о комъ я сказала, вынесли изъ стараго все лучшее что можетъ служить и теперь, и чѣмъ они и теперь "служатъ", какъ вы говорите. Ничего отъ васъ больше и не требуется — живите, поступайте такъ какъ они живутъ и поступаютъ, по совѣсти и по долгу.

— Я не полагаю чтобы съ этой стороны могъ кто-либо обвинить меня, возразилъ нѣсколько обидчивымъ тономъ Гриша.

— Ахъ, вы не понимаете меня! вскликнула нежданно со слезами въ голосѣ дѣвушка:- я видно не умѣю объяснить, но понимаете вы что мнѣ это больно, точно ножемъ меня рѣжутъ когда я вижу что послѣ того, — вы знаете, проговорила она какъ бы въ скобкахъ, — другое совсѣмъ чѣмъ прежде думаютъ о васъ всѣ у насъ. Вы можетъ-быть и не замѣтите сами, потому что васъ все такъ же любятъ какъ прежде, но… не знаю какъ это сказать… но уже не вѣрятъ въ васъ такъ, какъ до этого.

— Вамъ и не нужно было говорить мнѣ объ этомъ, вздохнулъ Гриша: — я чутокъ на такіе оттѣнки, я давно замѣтилъ… H не виню никого: такъ это и должно было случиться… Обо мнѣ составилось мнѣніе въ теченіе годовъ котораго я въ дѣйствительности не заслуживалъ, — никто не виноватъ, кромѣ меня самого, въ томъ что подо мной разбился пьедесталъ на который возвела меня слишкомъ большая благосклонность къ моей особѣ… А теперь все кончено, Марья Борисовна, да? спросилъ онъ дрожащимъ шепотомъ, съ лихорадочною тревогой въ глазахъ.

— Ахъ, и не знаю, ничего я не знаю! вскликнула она, вскакивая нежданно съ мѣста, — ничего не могу сказать.

И она быстрыми шагами отошла отъ него.

— Куда же вы? спросилъ онъ чуть не съ отчаяніемъ.

— Къ брату Васѣ. Мама сейчасъ прошла, вы и не замѣтили… Она навѣрно къ нему, не заболѣлъ ли онъ!…

По пути къ покоямъ брата Маша встрѣтилась съ возвращавшеюся оттуда матерью.

— Ты къ Васѣ? спросила Александра Павловна.

— Да, maman, я вижу вы ушли къ нему и подумала, здоровъ ли онъ…

— Ничего, говоритъ, совершенно здоровъ, и дѣйствительно жару нѣтъ, голова свѣжа. Онъ ушелъ къ себѣ потому, говоритъ, "слишкомъ шумно" и онъ этого не любитъ… Ахъ, Боже мой, проговорила вдругъ болѣзненно Александра Павловна, опускаясь въ кресло (разговоръ происходилъ въ ея маленькой гостиной), — я ужъ и не знаю что будетъ съ нимъ дальше.

— Съ Васей, maman?.. o чемъ вы безпокоитесь?

— Ахъ, Marie, развѣ ты не вы лишь, развѣ онъ похожъ на мальчика его лѣтъ! Ни рѣзвости, ни смѣха, безотвѣтный и смиренный какой-то, точно подстрѣленная птичка…

— Онъ прелесть просто, maman, святой какой-то! вскликнула восторженно Маша.

Александра Павловна вздрогнула вся отъ словъ дочери:

— Ахъ вотъ то что ты говоришь, вотъ это самое мнѣ и страшно въ немъ!..

Маша, съ присущею ей порывистостью, кинулась на колѣна предъ матерью, охватила шею ея обѣими руками, цѣлуя ее въ лобъ, въ щеки, въ глаза.