— Вася, голубчикъ, милый, залепетала она сквозь слезы, обнимая его и цѣлуя, — ты такой хорошій, чистый… Я тоже понимаю тебя, повѣрь… Но, ради Бога, ради Бога, не отдавайся этому… Да и ты вѣдь слишкомъ молодъ еще, и вѣдь для этого тебѣ надо было бы въ семинарію идти, а ты долженъ поступить въ университетъ и папа непремѣнно хочетъ чтобы ты кончилъ курсъ… Я ничего, ничего не скажу maman о нашемъ разговорѣ. Она и такъ, ты уже знаешь, угадываетъ что-то и мучается за папа. А ему это былъ бы такой ударъ!.. И тѣмъ больше, пойми, что онъ не рѣшится никогда отговаривать тебя прямо… Вася милый, подумай ты объ этомъ, вникни и отложи хоть думать объ этомъ до времени… И ни словомъ пока, ни словомъ не давай имъ понимать о твоемъ намѣреніи. Вѣдь иначе это былъ бы дѣйствительно "эгоизмъ" съ твоей стороны, — а тебѣ именно, такому христіанину, не надо забывать пятую заповѣдь: Чти отца твоего и матерь твою, да благо ты будетъ, и да долголѣтенъ будеши на земли.
Слезы въ свою очередь брызнули ручьемъ изъ-подъ длинныхъ рѣсницъ Васи:
— Маруся, душка, я все готовъ сдѣлать, все… Я ничего не скажу, я поступлю въ университетъ, какъ желаетъ папа, буду учиться прилежно, онъ будетъ доволенъ мною… Но меня зоветъ, Маша, зоветъ какой-то голосъ… Я сны все такіе вижу…
Онъ внезапно оборвалъ, какъ бы встряхнулся весь и поспѣшно отеръ глаза платкомъ…
— Ну и довольно, проговорилъ онъ твердо;- обѣщаю тебѣ что ни ты, ни кто не услышитъ отъ меня слова объ этомъ пока я совершеннолѣтнимъ не буду, чтобы никто не имѣлъ права попрекнуть меня ребячествомъ… А тамъ… тамъ какъ Богъ мнѣ повелитъ, такъ я и поступлю!..
Онъ усмѣхнулся, протянулъ руку сестрѣ:
— Такъ, Маша, ты довольна?
Она глубоко вздохнула:
— "Довольна"… не знаю; но, мнѣ кажется, другаго нельзя отъ тебя и требовать пока, отвѣтила она не сейчасъ. — Ну и прощай!.. Поздно, ты вѣрно скоро спать ляжешь?
— Да, одиннвадцать, лягу сейчасъ.
Она коснулась его лба своими свѣжими губами:
— Ложись и постарайся не видать твоихъ тѣхъ сновъ… проговорила она ему на ухо звенѣвшимъ глубокою печалью голосомъ.
Вася довелъ ее до двери, опустилъ голову на грудь и медленными шагами подошелъ къ ближайшему, освобожденному уже отъ своей зимней рамы окну. Онъ растворилъ его на обѣ половинки и жадно потянулъ грудью струю широко ворвавшагося извнѣ свѣжаго весенняго воздуха… Мѣсячная ночь, мягкая и теплая, стояла надъ землей, вся проникнутая торжествомъ и тайною; въ неизмѣримыхъ пространствахъ неба блѣдными точками сверкали алмазныя звѣзды, міры неисчислимые какъ пески морскіе…
Вася долго и недвижно вглядывался въ эту ночь, въ эти неизмѣримо далекія звѣзды. Его уносилъ неудержимый молитвенный восторгъ… "О свѣте тихій безсмертнаго Отца Небеснаго, шептали безсознательно уста его, — "о Христе Спасе, Сыне Божій"…
Стихи изъ Іоанна Дамаскина Толстаго, котораго онъ зналъ наизусть, такъ и ворвались ему въ память, въ душу, въ эту минуту:
началъ онъ уже громко, —
И новыя отрадныя, блаженныя слезы заструились по нѣжному лицу его.
Въ это же время въ пятнадцати верстахъ отъ Всѣхсвятскаго, въ низенькомъ, закопченомъ зальцѣ усадьбы принадлежавшей давно знакомому моимъ читателямъ Степану Акимовичу Троженкову сидѣли самъ хозяинъ и полчаса тому назадъ прибывшій къ нему гость.
Это былъ еще молодой человѣкъ, весьма невзрачнаго и мрачнаго вида, коренастый и сутулый, одѣтый въ поношенное пальто, изъ-подъ котораго, охватывая тѣсно его красновато-бурую, мясистую шею, выглядывалъ косой воротъ грязной ситцевой рубахи, и въ высокихъ сапогахъ поверхъ брюкъ. Выбритая повидимому за нѣсколько дней борода успѣла уже опять отрости рыжеватою щетиной волосъ колючихъ и жесткихъ какъ и волосы на головѣ, очевидно одновременно съ бородою остриженные подъ гребень. Небольшіе, узкіе глазки какъ бы неохотно подымавшіеся на говорившаго съ нимъ изъ-подъ нависшихъ надъ ними бровей, бѣгали по сторонамъ съ выраженіемъ какой-то чуткой, стоявшей вѣчно на сторожѣ, подозрительности.
Хозяинъ въ свою очередь съ едва скрываемою досадой и внутреннимъ волненіемъ поглядывалъ на своего гостя. Господинъ этотъ, что говорится, какъ снѣгъ на голову упалъ къ нему въ домъ, — въ эту маленькую залу служившую ему столовой гдѣ онъ только что расположился чай пить въ одиночествѣ. Вошелъ нежданно изъ сада въ отворенную туда дверь, спросилъ, не кланяясь и не снимая фуражки съ головы, такой то ли онъ, "Троженковъ Степанъ Акимычъ", и получивъ утвердительный отвѣтъ протянулъ ему вытащенную изъ кармана визитную карточку, а самъ угрюмо и устало опустился на стулъ, насупротивъ хозяина и, не ожидая его приглашенія;
— Налейте-ка мнѣ стаканъ, смерть пить хочется, проговорилъ онъ.
