Хозяина видимо покоробила такая нежданная безцеремонность. Онъ молча и насупившись передвинулъ черезъ столъ гостю уже налитый имъ для себя стаканъ, взглянулъ небрежно на переданную имъ карточку…
На ней стояли имя, отчество и фамилія одного его, Троженкова, московскаго знакомаго и приписка рукой этого послѣдняго: "Очень прошу передать подателю сего слѣдующее съ васъ за сдѣланныя мною по вашимъ порученіямъ въ Москвѣ покупки, счеты по которымъ вамъ мною пересланы". Приписка заканчивалась крючкомъ въ видѣ росчерка, имѣвшимъ повидимому нѣкое особенное значеніе, такъ какъ устремившіеся на него глаза Степана Акимовича какъ-то усиленно заморгали, и карточка слегка задрожала въ державшей ее рукѣ его.
— Вы въ Москвѣ… проѣздомъ были? спросилъ онъ гостя какимъ-то неопредѣленнымъ тономъ.
— Былъ въ Москвѣ, да, уронилъ тотъ не понимая, или не желая понять то именно что его спрашивали.
— Какъ нашли вы Степана Михайловича? Здоровъ онъ?
— Должно-быть.
— Вы съ нимъ давно знакомы?
— Не видалъ никогда.
— Какъ же такъ?..
Троженковъ кивнулъ недоумѣло на карточку которую все еще держалъ въ рукѣ.
— Одна личность мнѣ отъ него передала… Насчетъ подлинности не сомнѣвайтесь, какъ бы счелъ нужнымъ замѣтить гость.
— Я и не думаю… промямлилъ не договаривая хозяинъ, оглянулся кругомъ и спросилъ:- вы ко мнѣ тутъ садомъ прошли; а экипажъ же вашъ гдѣ остался? я колесъ не слыхалъ…
— И слышать не могли: пѣхтурой добрался.
— Со станціи?
— Съ полустанка***.
— Восемнадцать верстъ! изумленно вырвалось у Троженкова.
Тотъ только плечомъ вздернулъ.
— Съ утра, стало, маршировали?..
И, не дождавшись отвѣта:- Осмѣлюсь спросить имя и отчество ваше, молвилъ, искательно улыбаясь, Степанъ Акимовичъ, — такъ знаете, неловко въ разговорѣ, когда не знаешь…
— Зовутъ меня Левъ Гурьевичъ, по фамиліи Бобруйскій… Соотвѣтствующій сему и паспортъ имѣю при себѣ, прибавилъ онъ, съ какимъ-то дерзкимъ вызовомъ на лицѣ глядя на своего собесѣдника.
Тотъ какъ-то растерянно ухмыльнулся:
— Паспортъ, да, конечно, въ виду полиціи… Вы изъ Петербурга собственно? спросилъ онъ вдругъ.
Называвшій себя Бобруйскимъ качнулъ утвердительно головой:
— Состою студентомъ въ Технологическомъ институтѣ.
— Та-акъ, протянулъ Троженковъ и примолвилъ:- Пошла тамъ теперь травля на молодежь, а?
Бобруйскій скривилъ губы въ презрительную усмѣшку:
— Извѣстно, съ перепуга мѣропріятія потребовались…
Троженковъ ухмыльнулся опять:
— Какже, какже, читали, безсмѣнныхъ дворниковъ завели, нумера на фонаряхъ чтобы горѣли; генералъ-губернаторовъ по провинціямъ разослали, добрымъ людямъ жить мѣшать…
Онъ повелъ еще разъ осторожно взглядомъ кругомъ, наклонился черезъ столъ къ гостю и выговорилъ коротко и спѣшно:- А не выгорѣло, а?
Тотъ такъ и вонзился въ него своими пронзительными глазками:
— Вы что же, радуетесь, небось? пропустилъ онъ сквозь стиснувшіеся зубы.
Троженковъ оторопѣлъ на мигъ:
— Можетъ, вы и ошибаетесь, пробормоталъ онъ.
— А коли такъ, то пословицу знаете?…
— Какую?
— Прошлаго поминаемъ, грядущаго чаемъ.
Степанъ Акимовичъ качнулъ недовѣрчиво головой вверхъ:
— Не выгоритъ и впередъ, такъ я полагаю, промолвилъ онъ унылымъ тономъ.
— Кто-жь это вамъ сказалъ? горячо возразилъ Бобруйскій, весь приходя въ движеніе.
— Да ужъ такъ, извините, что обѣщаютъ синицы море зажечь, а въ результатѣ нѣтъ ничего, шишъ выходитъ, съ позволенія сказать.
"Технологъ" съ такою злобною страстностью воззрился теперь на говорившаго что у того дрожь даже пробѣжала по тѣлу;
— А моральное дѣйствіе, а терроръ напустили на всю Россію, — это вы ни во что считаете? Вся Европа знаетъ теперь о силѣ русской революціонной партіи и что Русскому правительству приходится съ нею считаться какъ равному съ равнымъ.
— "Партія", конечно, произнесъ вдумчиво Степанъ Акимовичъ, — да революціи-то, согласитесь, нигдѣ пока не видать.
Слова эти произвели видимо извѣстное впечатлѣніе на его собесѣдника:
— Извѣстно, промычалъ онъ какъ бы про себя, — какъ если однимъ выносить все на плечахъ, а остальные по норамъ прятаться будутъ…
Троженковъ заговорилъ мягкимъ, вкрадчивымъ голосомъ:.
— А какъ же прикажете имъ быть, вотъ этимъ самымъ что "по норамъ", какъ говорите вы, прячутся? Для чего жъ имъ дармо въ петлю лѣзть, когда они настоящаго предъ собой не видятъ. Дѣйствительно, и много, можетъ даже очень много, такихъ которые понимаютъ и готовы (онъ видимо не находилъ надлежащаго выраженія)… готовы на дѣло… Да вѣры у нихъ полной нѣту: не видятъ еще ничего положительнаго… Потому, сами согласитесь, чего по сю пору добилася "партія"? Смѣло, отважно, что говорить! въ Харьковѣ губернатора уложили, въ Кіевѣ барона жандармскаго на тотъ свѣтъ спровадили, — да толкъ-то какой изъ того вышелъ? Героевъ перехватали, въ острогъ посадили, тѣмъ все и покончилось… теперь опять въ Петербургѣ: пустили молодца съ револьверомъ, выпустилъ пять пуль, ни одною не попалъ, вздернутъ опять на висѣлицу, тѣмъ все и покончится… На что же послѣ того, сами скажите, надѣяться можно настоящимъ манеромъ?..
