— Такъ что жь вы этимъ глаза-то колете!.. Ну, промахнулся, стрѣлять не умѣлъ болванъ… Такъ развѣ съ нимъ и міръ кончился?.. Не онъ, такъ другой, не сегодня, завтра… бормоталъ, обрываясь и захлебываясь молодой человѣкъ, весь видимо кипя обхватившею его злостью: — Ну, а коли бы попалъ онъ въ цѣль и поднялся бы затѣмъ бунтъ въ народѣ…
— Въ народѣ! перебилъ его Троженковъ (его самого теперь повело отъ злости произнося это слово);- что такое вашъ народъ, мужикъ?.. развѣ это человѣкъ есть? Баранъ это, волъ безмозглый, скотина неразумная! Развѣ можетъ онъ понять телячьими мозгами своими что люди ему про свободу говорятъ! Какъ если довести его до бунта, такъ онъ всякаго сюртушника, всякаго чисто одѣтаго человѣка рѣзать почнетъ.
Бобруйскій нежданно осклабился, какъ бы чѣмъ-то обрадованный, и прошипѣлъ:
— Этого самаго и требуется.
Троженковъ изумленно воззрился ему въ лицо:
— Такъ онъ вѣдь такимъ манеромъ ни одного интеллигентнаго человѣка не оставитъ въ живыхъ въ Россіи?..
— Коли не изъ нашихъ, такъ туда и дорога! фыркнулъ на это тотъ.
— Такъ какъ же въ томъ случаѣ овецъ отъ козлищъ отличить?
— Тамъ видно будетъ, отрѣзалъ какъ ножомъ Бобруйскій.
У Степана Акимовича пробѣжали опять по спинѣ мурашки; онъ опустилъ глаза и поглядѣлъ чрезъ очки уже совсѣмъ оробѣвшимъ взоромъ на своего собесѣдника:
— Что же потомъ? спросилъ онъ еле слышно.
— Извѣстно что — анархія!
И Бобруйскій презрительно покосился на него: какъ-молъ ты самыхъ простыхъ вещей не понимаешь!..
Степанъ Акимовичъ примолкъ на мигъ, кашлянулъ…
— Такъ какъ же "анархія", началъ онъ опять, — вѣдь кто только на время можетъ годиться, а къ устройству какому-нибудь должно же придти; безъ устройства никогда еще люди не жили.
— "Устройство", повторилъ какъ бы машинально Бобруйскій:- коли нужно оно, сама жизнь покажетъ, а намъ… революціонной партіи, то-есть, поспѣшилъ онъ поправиться, — до него дѣла нѣтъ. Ея дѣло — разрушеніе, разрушеніе, понимаете вы!
Онъ вдругъ поднялся, вскочилъ съ мѣста, выпрямился, словно выросъ; въ расширившихся глазахъ загорѣлось внезапно какое-то дикое, безпощадное вдохновеніе:
— Легальные, какъ вашъ Мурзинъ, какъ вы; понимаемъ мы васъ, насквозь видимъ, не надуете! — разчитываютъ руками партіи жаръ загрести въ свою пользу: пусть, молъ, она черную работу сдѣлаетъ, а мы плоды отъ нея пожнемъ… Такъ этому не бывать! Мы вамъ камня на камнѣ не оставимъ, изъ чего бы вамъ было зданіе свое строить… не дадимъ вамъ!.. Все уничтожимъ, спалимъ, разобьемъ! глухимъ, сдавленнымъ голосомъ восклицалъ онъ; — прогнилъ старый міръ до мозга костей своихъ, мы снесемъ его съ лица земли, на то отдаемъ свою энергію, силы, жизнь, и мы побѣдимъ, побѣдимъ, побѣдимъ…
Онъ оборвалъ вдругъ какъ бы уже безсильный говорить далѣе; губы его, руки поводило судорогами; накипь злобныхъ чувствъ, испытанныхъ неудачъ, жажды мщенія и чаемаго торжества словно заливала его до края. Онъ былъ страшенъ, и Степанъ Акимовичъ, съежась всѣмъ тѣломъ на своемъ стулѣ, чувствовалъ какъ леденѣли у него оконечности и опущенные глаза не смѣли оторваться отъ какого-то пятна на полу на которое устремлены были они.
Но Бобруйскій сѣдъ опять, передохнулъ и неожиданно спокойнымъ голосомъ спросилъ:
— Ну-съ, такъ насчетъ денегъ какъ же?
— Какихъ денегъ? растерянно пробормоталъ Троженковъ.
— А по карточкѣ-то, коротко объяснилъ тотъ.
— Ахъ да… Степанъ Михайловичъ проситъ передать вамъ что я остался ему долженъ по покупкамъ моимъ въ Москвѣ… Только я сумму не припомню…
Бобруйскій чуть-чуть ухмыльнулся:
— Я помню: четыреста.
— Что-съ?
— Четыреста рублей пожадуйте!
Степанъ Акимовичъ даже въ лицѣ измѣнился.
— Четыреста рублей!.. Этого быть не можетъ!… У меня ихъ нѣтъ, ей Богу, нѣтъ, проговорилъ онъ тутъ же, встрѣтившись взглядомъ съ устремленными на него свирѣпыми, показалось ему, глазами гостя;- время у насъ теперь рабочее настало, только выдавай, а о получкѣ раньше осени и думать нечего.
— Очень досадно, невозмутимо промолвилъ его собесѣдникъ;- въ такомъ случаѣ, извините, я буду принужденъ сидѣть у васъ тутъ пока не добуду средствъ двинуться далѣе.
Онъ сунулъ руку въ карманъ панталонъ, вытащилъ оттуда нѣсколько мелкихъ монетъ и кинулъ ихъ на столъ:
— Съ этими куда доѣдешь?
— А вамъ далеко нужно? спросилъ Троженковъ.
— Далеко, кивнулъ утвердительно тотъ.
Троженковъ смущенно почесалъ себѣ за ухомъ:
— Сто могу предложить… Послѣдніе, ей Богу!…
— Четыреста, на копѣйки меньше.
— Коли нѣту у меня, нѣту! увѣрялъ чуть не плача Степанъ Акимовичъ.
— Какъ знаете! ждать мнѣ, значитъ, у васъ надо.
— Чего это ждать?
— Сказано мнѣ такъ въ Москвѣ что, на случай у васъ не окажется, вышлютъ мнѣ съ одною особой которая должна пріѣхать въ наши мѣста.
— Куда-жъ именно-то? Уѣздъ у насъ великъ…
Бобруйскій не сейчасъ отвѣтилъ:
— Тутъ есть отъ васъ по близости село одно Юрьево, Буйносово тожь…
— Знаю…
— Такъ вотъ туда.
— Кто же такой, что за личность?
— Знакомая одна Степана Михаиловича… Вамъ впрочемъ это должно быть совершенно безразлично, грубымъ тономъ отвѣтилъ гость.
Троженковъ съежился весь опять и задвигался на своемъ сидѣньѣ:
