— А la franèaise, messieurs, я буду рѣзать, заголосилъ Свищовъ, вооружаясь большимъ кухоннымъ ножомъ:- давайте ваши тарелки; побольше или поменьше — говори каждый! Вамъ побольше разумѣется? съ безцеремоннымъ смѣхомъ спросилъ онъ Бобруйскаго, не проронившаго ни единаго слова до этой поры и прислушивавшагося къ рѣчамъ этихъ незнакомыхъ ему людей съ нескрываемымъ выраженіемъ глубокаго къ нимъ презрѣнія въ прищуренномъ взглядѣ и судорожно подергивавшихся губахъ.
— Побольше дѣйствительно, отвѣтилъ тотъ совершенно спокойно, — а только вы-то изъ чего заключили?
— Да ужь вижу, зубы у васъ такіе, объяснилъ Свищовъ не смущаясь.
— Какіе жь у меня зубы, по вашему?
— Извѣстно, волчьи, расхохотался онъ во всю мочь.
"Спеціалиста" словно обухомъ пришибли эти слова въ первое мгновеніе. Онъ смолкъ, замѣтно поблѣднѣлъ и повелъ только на нахала взглядомъ отъ котораго тому стало неожиданно жутко.
Лицо его тотчасъ же пріятно осклабилось и голосъ зазвучалъ какъ бы ласкательно:
— Вы давно изъ Петербурга?
— Недавно, отрѣзалъ Бобруйскій, принимаясь уписывать свою порцію.
— Что у васъ тамъ дѣлается, что дѣлается въ Петербургѣ! поспѣшилъ заговорить хозяинъ, обращаясь къ графу.
— А что?
— Помилуйте, жить покойно никому не даютъ: что ночь, то у одного, то у другаго обыски производятъ, въ III Отдѣленіе таскаютъ; интеллигентное юношество подъ власть дворниковъ отдали…
Свищовъ закивалъ утвердительно головой:
— У насъ, извѣстно, никогда и ни въ чемъ мѣры не знаютъ.
Графъ Снядецкій-Лупандинъ счелъ нужнымъ протестовать:
— Вы согласитесь однако, господа, произнесъ онъ внушительно, — что послѣ того что произошло въ день 2 апрѣля правительство не могло не прибѣгнутъ къ нѣкоторымъ исключительнымъ, такъ сказать, мѣропріятіямъ…
— Положимъ, возразилъ съ напускною горячностью Троженковъ, — оно можетъ тамъ себѣ распоряжаться для самоогражденія, употреблять своихъ агентовъ на разоблаченіе крамолы, какъ строчатъ себѣ извѣстные московскіе публицисты, ядовито пропустилъ онъ, — но оно, позвольте вамъ сказать, не имѣетъ никакого права лишать массу гражданъ законныхъ гарантій свободы, а учащуюся молодежь даже крова и хлѣба… Тѣмъ болѣе что и крамолы никакой нѣтъ… Какой-нибудь одиночный случай!.. А остальное одна выдумка жандармовъ и шпіоновъ того же правительства.
— Я полагаю, вы ошибаетесь, заговорилъ опять графъ съ кислою усмѣшкой (ему казалось что онъ въ эту минуту какъ бы представлялъ собою въ нѣкоторой мѣрѣ это "правительство"), — правительство въ данномъ случаѣ менѣе всего виновато: у насъ есть партія… къ счастію немногочисленная… почитающая себя plus royaliste que le roi, какъ говорится, и которая науськиваетъ его въ своихъ газетахъ на всякое стѣсненіе свободы. Но настоящіе наши государственные люди — я, смѣю сказать, близокъ ко многимъ изъ нихъ, примолвилъ онъ съ самоувѣренною скромностью, — эти люди исполнены самыхъ либеральныхъ намѣреній и горячо отстаиваютъ во всѣхъ случаяхъ тотъ освободительный духъ которымъ проникнуты, такъ сказать, всѣ благодѣтельныя реформы нашего царствованія… У меня даже недавно былъ по поводу этого самаго очень итересный разговоръ въ клубѣ. Играли мы: генералъ-адьютантъ Луповъ, Александровскій кавалеръ, шталмейстеръ князь Шастуновъ, графъ Наташавцевъ, директоръ департамента, и я… И Наташанцевъ прекрасно тутъ сказалъ: "Я, говоритъ, прослужилъ почти всю жизнь на дипломатическихъ постахъ, знаю Европу вдоль и поперекъ, и скажу вамъ, messieurs, что по своему демократическому духу нѣтъ страны въ мірѣ гдѣ свободныя учрежденія имѣли бы такъ много шансовъ пустить корни какъ въ Россіи."
И Петръ Капитоновичъ съ высокомѣрною уже улыбкой обвелъ взглядомъ своихъ собесѣдниковъ: что, молъ, можете вы послѣ этого сказать?..
Но, къ нѣкоторому его изумленію, ссылка его на авторитетъ такого лица какъ графъ Наташанцевъ, "прослужившій почти всю жизнь въ Европѣ", не произвела ожидаемаго имъ дѣйствія.
— Ваши графы могутъ ворочать себѣ языкомъ сколько имъ угодно, буркнулъ, жуя говядину свою во всю щеку, Бобруйскій, — а настоящее-то положеніе таково что послѣ тѣхъ "мѣропріятій" о которыхъ вы говорили интеллигентной молодежи въ Петербургѣ чуть не стадомъ всѣмъ приходится бѣжать оттуда, либо съ голоду помирать.
— Отчего же "съ голоду"? спросилъ Петръ Капитововичъ, чувствуя новый уколъ отъ рѣзкаго тона съ какимъ произнесены были эти слова, — я не понимаю…
— Само собой что не понимаете: играете въ клубѣ, жалованья можетъ нѣсколько тысячъ получаете, такъ гдѣ же вамъ это знать! А какъ еслибы вы потрудили себя поглядѣть на тѣ конуры и углы въ которыхъ заставляетъ нужда жить русскую молодежь… да когда еще и изъ такихъ хлѣвовъ гонитъ его вонъ хозяйка отъ страха полиціи, да если еще онъ не стипендіатъ, а кормится единственно отъ уроковъ, и ему теперь въ нихъ отказываютъ ради того что онъ студентъ, а на студента теперь, благодаря правительству вашему, хуже чѣмъ на уличнаго мошенника смотрятъ, такъ вы вотъ это мозгами своими сообразите!…
"Невозможный тонъ, невозможный"! говорилъ себѣ графъ Снядецкій-Лупандинъ, чувствуя себя совсѣмъ уже не въ обществѣ своихъ "перовъ".
