— Съ удовольствіемъ, съ удовольствіемъ… еще бы! "Le général Suichef" погрузилъ руку въ карманъ панталонъ и вытащилъ оттуда двѣ красненькія… Онъ взглянулъ на нихъ какъ бы съ удивленіемъ, усмѣхнулся и дернулъ плечомъ.
— Какъ на смѣхъ захватилъ съ собою сегодня такую малость что не смѣю предложитъ… А потому сдѣлай мнѣ одолженіе, caro amico, внеси за меня такіе же сто рублей… Возвращу при первомъ свиданіи.
Троженковъ повелъ на него чуть не бѣшенымъ взглядомъ, но нашелъ силу сохранить отчасти спокойный видъ.
— Хорошо, промолвилъ онъ скороговоркой.
— Такъ пожалуйте!
И Бобруйскій, глядя на него во всѣ глаза, протянулъ тутъ же къ нему руку за деньгами.
Свищовъ закусилъ себѣ губу до боли чтобы не расхохотаться во всю глотку, до того забавенъ былъ для него отчаянный видъ Степана Акимовича, попавшагося въ собственную ловушку. "Я, братъ, бывалый, не надуешь, камуфлеты самъ умѣю подпускать", говорилъ онъ себѣ, мысленно торжествуя, между тѣмъ какъ Троженковъ дрожащими пальцами перебиралъ мелкія ассигнаціи въ вынутомъ имъ собственномъ портфелѣ и отсчитывалъ изъ нихъ нужную сумму подъ неотступно устремленнымъ на него взглядомъ Бобруйскаго.
— Я полагаю, однако, пора и по домамъ, сказалъ подымаясь въ то же время съ мѣста графъ Снядецкій-Лупандинъ:- свѣтаетъ.
Розовое сіяніе ранней весенней зари брежжило дѣйствительно уже въ окна.
— И точно, пора, подтвердилъ "московскій браво", быстро подымаясь тоже (ему никакъ не хотѣлось дать случай Троженкову для какого-нибудь "объясненія" съ нимъ наединѣ). — Вамъ отсюда близко, верстъ пять всего, а мнѣ во свояси цѣлыхъ пятнадцать тащиться, такъ я ужъ у васъ переночую, объявилъ онъ графу съ обычною своею безцеремонностью.
— Сдѣлайте милость, пропустилъ сквозь зубы тотъ.
— All right!.. Ѣдемте!.. Ѳедька, вели тарантасъ подавать!.. Ласковому хозяину за хлѣбъ-соль и дружбу спасибо въ поясъ, а за запеканку до полу, шумно заявлялъ Свищовъ, ухватывая руку Степана Акимовича и стискивая его холодные, вырывавшіеся отъ него пальцы.
— Свищовъ, другъ сердечный, тараканчикъ запечный, застоналъ вдругъ плачущимъ голосомъ, покачиваясь на своемъ стулѣ, Степа Острометовъ, — на кого ты оставляешь меня, сироту!
— Не оставлю, братъ, не оставлю, хохоталъ тотъ въ отвѣтъ:- упакую тебя въ карету и отправлю въ Борисово поклажеобразно.
— Merci, mon ami!.. Ты… Я тебя люблю, потому ты, братъ, шельма, умный… всякаго об… обородуешь… Я своихъ тѣхъ, дураковъ, въ шею, а тебя нѣтъ, потому я… бояринъ… Я этого петербургскаго графа… Я раздавлю!
И Степа хватилъ кулакомъ по столу такъ что все на немъ зазвенѣло и закачалось.
— За что жъ это вы, помилуйте, посуду мою бьете! вскликнулъ грубо Троженковъ, все сильнѣе и сильнѣе разгоравшаяся досада котораго какъ бы искала только случая вырваться наружу.
— Ѳедька, крикнулъ Свищовъ въ свою очередь, — а помоги ты мнѣ его поднять!..
— Извините… я заплачу, за все заплачу, мнѣ наплевать, я… бо… бояринъ! лепеталъ Степа, безсмысленно мотая рукой по воздуху.
Свищовъ и Ѳедька подхватили его подъ мышки съ обѣихъ сторонъ и вывели на крыльцо.
Проводивъ гостей и пожавъ въ послѣдній разъ на крыльцѣ руку графа (онъ старался не глядѣть въ то же время на Свищова), Степанъ Акимовичъ вернулся въ столовую, гдѣ Бобруйскій, сидя все также за столомъ, затягивался дымомъ папироски, пуская его затѣмъ тонкими, длинными струйками въ воздухъ. Маленькіе глазки его слѣдили за ними, прищурившись и помаргивая.
— А ловокъ пріятель вашъ, ловокъ! заговорилъ онъ, насмѣшливо глядя на угрюмо вытянутую физіономію хозяина:- огрѣлъ васъ на сто рублей-то, а?.. Старая жила, видать!
— Рокамболь, — читали вы романъ французскій? — такъ вотъ онъ самый и есть Рокамболь, надувало и разбойникъ! воскликнулъ тотъ съ такимъ забавнымъ взрывомъ не остывшей еще досады на Свищова что на лицѣ "технолога" пробѣжала невольная усмѣшка. Но онъ тотчасъ же принялъ свой прежній мрачный видъ.
— А убѣжденій какихъ человѣкъ? коротко спросилъ онъ.
— Какихъ хотите! фыркнулъ въ отвѣтъ Степанъ Акимовичъ
— Либералъ изъ постепеновцевъ? презрительно уронилъ на это гость.
— Враль, скажите, изъ самыхъ первыхъ!
Бобруйскій поморщился.
— Въ случаѣ еслибъ о сегодняшнемъ у васъ тутъ въ окрестности болтать стали, не сбрехнетъ онъ чего… ненужнаго? подчеркнулъ онъ слегка.
— Н-нѣтъ, возразилъ Степанъ Акимовичъ, — насчетъ этого опасаться нечего. Во-первыхъ, потому для него выгоды въ томъ нѣтъ. Верхнее чутье у человѣка есть: времятеченіе какое теперь — добре тоже понимаетъ и что неизвѣстно еще чья возьметъ; такъ для чего ему на гибель, можетъ, обрекать себя?.. А второе, нуженъ я ему, чорту, въ здѣшнемъ мѣстѣ. Вели мы съ нимъ оппозицію противъ магнатской партіи вашей, въ управу выбраны были даже, а теперь у васъ опять другое дѣло въ виду…
— А что онъ васъ огрѣлъ сейчасъ, такъ это вамъ подѣломъ! неожиданно перебилъ его собесѣдникъ.
— Чего такъ? пробормоталъ онъ недоумѣло.
— Положено съ васъ четыреста рублей получить, а вы отъ скаредности своей большой ста рублями полагали отдѣлаться, а что остальные за себя дураковъ со стороны заставите заплатить… Такъ вѣдь это напрасно, скажу я вамъ.
